Вадим Михайлов – Послевкусие страстей и превратности мнимой жизни (страница 5)
И вдруг как с неба – пятьсот долларов! Мы даже не знали, как они выглядят… эти сказочные зелёные бумажки.
Оказывается, какой-то молодой математик Гриша Перельман отказался от этих пятисот долларов и, чтобы они не пропали, добрые распределители решили отдать их Ульяне.
Наверное, из новых русских, подумали мы и забыли про Перельмана… Издали на эти деньги сборник стихов Ульяны. Первый в её жизни сборник.
И вдруг спустя десять лет новый вызов! Шок! Гриша Перельман отказался теперь от награды в миллион долларов!
– Это цинизм и богохульство! – негодовали прагматики. – Покруче Рушди… Это второе после Христа разрушение миропорядка, выстраданного человечеством за десятки тысяч лет его существования!
Казалось бы, что такое сегодня миллион долларов?!
Когда свадьба внучки какого-нибудь нашего политика или бизнесмена обходится дороже…
Когда за участие в корпоративном празднике Элтон Джон получает столько же за один вечер…
Когда элитная путана зарабатывает сравнимую сумму за месяц работы…
Недавно какой-то отчаянный американец получил миллион долларов только за то, что разделся догола перед президентом…
Какой-то бомж в Европе скопил сопоставимую сумму, собирая тару из-под алкоголя…
А тут человек несколько лет думал, мучился бессонницей, решая загадку тысячелетия!
И отказался от миллиона!
Наверное, это и есть настоящая демократия. Каждому своё!
Над этим стоит подумать. Грустно только тратить время и силы на это.
Платон вспомнил, как они доставали бумагу на сборник стихов Ульяны.
– Мне нужна бумага.
– Кто вы?
– Я Ульяна Курдюмова. Мне нужна бумага на сборник моих стихов.
Ей отдавали бумагу по цене обрезков.
Студенты полиграфического техникума набирали ночами гранки. За ничтожную плату…
Художник взял минимальный гонорар за свою работу. И то лишь потому, что нечем было ему платить за квартиру.
Ульяна подарила всем билеты на концерт Эдуарда Хиля.
Зал, как всегда, был переполнен.
Когда ведущий объявил, что в зале присутствует автор стихов, люди устроили овацию. Оглядывались, где же этот автор.
Ульяна привычно встала и с едва заметной улыбкой помахала рукой.
Каждый концерт был победой. Она не проявляла бурной радости. Принимала этот успех как должное.
В семидесятых, восьмидесятых и девяностых годах её знали, любили, узнавали на улице.
Платон улыбался, и за окном было уже не так мрачно, будто включили люстру Чижевского.
Какое счастье, думал он, оформлять свои мысли и чувства в слова и фразы, маскировать тайны, создавать схроны – они только для посвящённых, близких по духу… других, из другого времени, когда нас не будет…
Какое счастье вспоминать и творить из воспоминаний живую и мёртвую воду былей-небылиц, лучший мой фильм…
…Я не знаю, кто запустил эту длинную ленту. Не знаю, кто монтировал её. Я вижу склейки и нарушение смысла на месте вырезанных цензором (моим внутренним цензором!) эпизодов.
Мне интересно, но, если честно, хочется побыстрее узнать, чем это всё кончится?.. И возможно ли продолжение?..
Может быть?
Возможно?
Или наверняка?
– Как глупо было нам расходиться! – думал он, пробегая мимо бомжей и стариков, мимо старухи, кормившей птиц…
– Как уютно было засыпать в твоей постели… Если б ты знал, как я люблю тебя, – отвечала она, наблюдая, как бежит он, припадая немного на правую ногу.
В руках у него были ирисы.
– Как глупо было нам расставаться, – подумал он. – Но как хорошо, что мы расстались тогда…
– Как ты постарел, милый, – отвечала она. – Как глупо было нам… К чему бы это?..
Они сохранили взаимную душевную привязанность и любовь и говорили не сами с собой, а реально друг с другом, даже когда были далеко…
Эта привычка постоянного общения не имела ничего общего ни с игрой, ни с флиртом, ни даже с общей работой…
Какая уж там игра! Они старались не смотреть друг на друга, не дразнить, потому что стоило им встретиться взглядами, их охватывало волнение, завершавшееся взрывом – близостью или ссорой. И лампочки взрывались. И компьютеры глючили и отказывались работать.
Но расставанье, расстоянье, тягучее время, когда они вдруг оказывались порознь, повергало Платона в жуткое, патологическое беспокойство, и всё его существо, все органы чувств были напряжены до крайности – уши ждали короткого разговора ключа с замком входной двери, глаза жадно вглядывались в сумерки за окном в надежде узнать в каждой идущей женщине Ульяну. И ещё – какое-то давно утраченное людьми древнее чувство силилось перевернуть мир, изменить течение времени и приблизить встречу. И начать всё сначала – без ошибок и обид.…
– Приходи! Приходи быстрей! Приходи! Не то я умру! Где ты?
Они думали почти всегда синхронно и одними и теми же образами-словами…
Ульяна записывала стихи лишь тогда, когда они полностью созревали в ней…
– Стихи прекрасны. Но почему от имени мужчины?
Она улыбнулась загадочно и виновато.
Он подумал о сложности женской натуры. Anima и Animus… Мечта о мужской силе… О власти… Брюки вместо юбки… Ксения Петербургская… Мужчина вряд ли напишет стихи от имени женщины…
Прочёл и забыл…
Но вспомнил их первую ночь. Вспомнил, как они много лет назад лежали обнявшись в небольшой комнатке на втором этаже одного из старинных особняков на Тверском бульваре в Москве. Этот дом, как тысячи других столичных домов, в двадцатых годах переделали из барской усадьбы. Разделили залу и комнаты на множество каморок, в которые вселилась пёстрая публика – отстой Республики Советов и Российской империи.