Вадим Левенталь – Фотография из Неаполя (страница 8)

И всё-таки он там: стоит почти на том же месте, прислонившись к стене, со скучающим видом, болтает с кем-то. Он замечает Джеронимо, и взгляд его мгновенно становится снова насмешливым, обжигающим. Он уже не отпускает глаз от него и, продолжая болтать, провожает его ими. У Джеронимо колотится сердце, он ускоряет шаг, делает вид, что очень спешит и, почти пробегая мимо, всё-таки пару раз стреляет глазами: матрос стоит спокойно, всё так же смотрит и только лениво меняет затёкшую ногу.

Джеронимо ругает себя, что пошёл по набережной, не знает, что думать; в сущности, боится думать – но ничего не может поделать с разливающимся по телу будоражащим теплом, которое остаётся с ним всю дорогу до дома.

Наутро Джеронимо просыпается из тревожного сна, в нём он всё бежит и бежит по полутёмным городским лестницам, которые никак не заканчиваются, протискивается между каких-то людей и вдруг замечает, что он совершенно голый, и хотя никто не обращает на это внимания, ему всё-таки стыдно, он делает вид, что ничего особенного не происходит, заводит светский разговор с Аннибале, вокруг ещё смеются какие-то девицы, и он смеётся вместе с ними, но почему-то точно знает, что в той стороне, куда он не может взглянуть, стоит статуя, и он должен следить за ней, но никак не может незаметно проверить, на месте ли она, и это пугает его.

Хотя Джеронимо и философ, но предрассудки ещё живы в нём, и он невольно размышляет о том, что может предвещать такой сон. Пока ему подают умываться и одеваться, он приходит к выводу, что только одно: что какую-то статую всё-таки украдут. И хотя он понимает, что всё это чушь и бредни для старух, а на самом деле сны – это просто слабость души и разума, никаких предзнаменований они не несут, но ему всё-таки не по себе.

Поэтому наспех позавтракав, Джеронимо со всех ног бежит во дворец и оказывается там даже раньше рабочих. Камердинер проводит его в залу и оставляет одного. Джеронимо, сказав себе, что это только чтобы освободиться от наваждения, пересчитывает ящики. Все на месте. На некоторое время он остаётся с ящиками один на один и ловит себя на чувстве, которое должны испытывать археологи: вот тут, под одинаковыми свежеструганными досками, перед ним неведомые сокровища древних, и совсем скоро из-под слоёв сена на свет божий как бы снизу начнут проклёвываться, вырастать Марсы и Зевсы, Дианы и Ники, Венеры и Аполлоны. Правда, у Джеронимо есть список того, что он должен найти. От нечего делать Джеронимо пролистывает его. Список скучен, как любая бюрократическая неизбежность, за аккуратными пронумерованными строчками: Нерва паросского мрамора, две ладони в высоту, две колонны зелёного порфира в десять ладоней и треть ещё одной, каждая диаметром в полторы ладони, неизвестная, женская статуэтка высотой три с половиной ладони, – не разглядеть никакого волшебства, не почувствовать никакой древности, – все они слипаются в одно общее бормотание, неразличимое, как будто за закрытыми дверьми вполголоса разговаривает толпа людей. Джеронимо слышит его как подчинённый единому ритму гул, снова, как вчера, и в какой-то момент ему кажется, будто он начинает различать в этом гуле отдельные слова, крепкие, как натянутые тросы, строчки, и вот-вот они прорвутся наружу, но его прерывают: открываются двери, в залу впускают рабочих, и они мгновенно заполняют всё пространство грубым простонародным галдежом.

Они приступают к работе: вскрывают ящики и из-под сена, которым те набиты для мягкости, извлекают вещи. Джеронимо сверяет каждую вещь со списком и делает пометки. Рабочие норовят всё сделать побыстрее, но он всё время одергивает их: не ровён час что-нибудь разобьют. Они начинают с ящиков поменьше, потому что они стоят сверху. На свет божий появляются вазы, тарелки и чаши, на них прядут женщины, пашут волы, бегут друг за другом обнажённые мужчины. Потом появляются фрагменты резных фризов, мраморные метопы с кентаврами и барельефы с жанровыми сценами. На одном из барельефов в окружении женщин и детей танцуют Фавн с Вакхом. Джеронимо продолжает делать пометки, следить за рабочими, пить лимонад, за которым он посылает одного из них, но то и дело его взгляд возвращается к барельефу. Что-то его в нём завораживает, бог знает что именно.

В середине дня приходит Аннибале, и Джеронимо объявляет обед. Рабочих отправляют на кухню, молодым господам предлагают накрыть в отдельной комнате, но Аннибале тащит Джеронимо на Толедо. Там на углу они берут пасту. Толстая женщина с ярким платком на голове кидает в раскалённое масло овощи, спагетти и куски рыбы. Через несколько минут всё готово, Аннибале даёт женщине карлино, и теперь у каждого из них в руках по миске дымящейся пасты с тающим сыром и листьями базилика, на которых блестят капли масла. Они уплетают макароны, и Аннибале наконец говорит, зачем пришёл. Предмет его возвышенной страсти – он говорит это с издевкой, – девица ди Кассано прислала ему утром записку, что ждёт его сегодня на камерный вечер для друзей, но только с условием, что он придёт со своим «задумчивым другом-мечтателем». Так что, как Джеронимо понимает, Аннибале без него никак не обойтись. Настоящая дружба – это всегда жертва за друга, будь то смерть в бою или вечер с девицами и картами.

Джеронимо не то чтобы горит желанием идти с Аннибале, да и королевская коллекция по-настоящему увлекла его, он бы хотел подольше остаться с ней, с отрешёнными мраморными фигурами, глядящими как бы внутрь себя, молчаливыми прядущими женщинами, беззвучно пашущими волами и бесшумно бегущими обнажёнными мужчинами, но Аннибале настойчив, и ему не отвертеться; он обещает, что пойдёт.

Вечером он отпускает рабочих пораньше и, прежде чем уйти самому, на короткое время остаётся в зале с сокровищами один. Он подходит к барельефу с танцующей группой и внимательно рассматривает его. Он старается оживить в своём воображении эту сцену, представляет, как шевелятся на ветру листья деревьев, как поднимают руки женщины, как заливаются смехом дети, как качаются танцующие мужчины. Это совсем несложно, и почти сразу в голове Джеронимо звучит ритм – тот самый ритм, который преследует его уже второй день. Ему уже нужно идти, Аннибале просил его не опаздывать, и тут совершено некстати ритм вдруг обретает плоть в словах: торжественных и прекрасных и вместе с тем простых, естественных, как дыхание, – даже странно, что Джеронимо не видел, не слышал их раньше. Он второпях, не садясь за стол, пачкая бумагу кляксами, записывает их, просто чтобы не забыть эти несколько строк, и выходит из дворца. На площади его уже ждёт экипаж, а в нём Аннибале. Им совсем недалеко, но не могут же они прийти пешком.

Вечер скучный, как все вечера. Гостей человек двадцать, кого-то Джеронимо знает, кого-то знает только понаслышке. Более всего внимания уделяют английскому посланнику и его спутнице. За ужином та ведёт себя как королева, и в какой-то момент начинает расспрашивать молодых людей об их интересах. Джеронимо хотелось бы ответить что-то блестящее, остроумное, чтобы вызвать восхищённые взгляды, но вместо этого он бормочет что-то о том, что интересуется философией и искусством, впрочем, пока ещё знает очень мало, и… Все замолкают, как будто он сказал что-то не вполне приличное, и ситуацию спасает Аннибале. Завладев всеобщим вниманием, он начинает увлечённо рассказывать о новых физических принципах, которые позволят в скором времени усовершенствовать королевскую артиллерию. Следуют одобрительные кивки и вздохи восхищения.

После ужина гости переходят в соседнюю залу, рассаживаются кружками на диваны и за столики. Джеронимо с Аннибале усаживают играть в три семерки. Помимо девицы ди Кассано, с ними играет её подруга Фьорелли. Она худая, как тростинка, у неё большие печальные тёмные глаза, и говорит она тихо, но голос её глубокий, бархатный, и он волнует Джеронимо. Под столом ногу Джеронимо то и дело задевает чья-то нога. Сначала он думает, что это случайность, но какая уж тут случайность, если эта нога начинает прямо прижиматься к его ноге и как будто поглаживать её. По хитроватым взглядам ди Кассано он понимает, что нога принадлежит ей. Ему неловко, он краснеет и старается убрать ногу. Аннибале видит, как предмет его возвышенной страсти поглядывает на Джеронимо, но это, кажется, только раззадоривает его. Желая завладеть вниманием девиц, он начинает без умолку болтать. Разговор ведётся о поэзии. Аннибале красноречиво доказывает, что поэзия необходима как средство для донесения полезных идей, она должна быть занимательным нравоучением, она нужна, чтобы учить, развлекая. Джеронимо, когда Аннибале приглашает его высказать своё мнение, волнуясь, сбивчиво говорит, что это всё, конечно, так, однако нельзя отнимать у поэзии и того, что она воздействует на чувства и возвышает её к возвышенному. Он хотел сказать, возвышает душу, и ругает себя. Аннибале смеётся, но ди Кассано с жаром встаёт на сторону Джеронимо. Учить и воспитывать, говорит она, может и учебник, и назидательное сочинение, и если бы поэзия была нужна только для этого, она и вовсе была бы не нужна. Джеронимо рад, что его поддержали, и вместе с тем ему почему-то неприятно от того, что это сделала ди Кассано. Фьорелли поднимает на него свои большие печальные глаза и тихим бархатным голосом говорит, что очень любит поэзию. Джеронимо смотрит на неё с благодарностью.