Вадим Купцов – Дневник гардемарина. 1725 (страница 2)

Я наклонился, но пальцы дрожали. Артем шепнул:

– Да ладно, браток, с кем не бывает…

Но месье услышал:

– Молчать! На войне не шепчутся. Щепочкин – повторить!

Мы сошлись снова. На этот раз я не бросался, а ждал. Артем замахнулся – я парировал, как учили. Сталь скрежетала, будто злая. Вдруг – его клинок у моего горла.

– Браво! – крикнул Деверо́. – Артем – убил. Щепочкин – умер красиво. Но в следующий раз – умрите позже.

К концу урока руки горели, спина промокла, но я уже не ронял шпагу. Даже удалось оттеснить к стене Тимона, того самого архангельского тихоню. Месье хмыкнул:

– Прогресс. Из медведя – в ежа. Колючий, но живой.

После занятий Артем похлопал меня по плечу:

– Ты чего взъерепенился? У меня брат в казаки́х стременах год падал, пока седло не почуял!

А Тихон, проходя мимо, сунул в руку кусок смолы:

– Натирай рукоять. Не скользит.

Перед сном разглядывал мозоль на ладони. Похоже на морскую ракушку.

Михаил Щепочкин

P.S. Умер красиво. Завтра оживу. И спрошу Артема, как он делает тот быстрый выпад. Или лучше попросить месье о дополнительном уроке?

Глава 5

16 февраля 1725 года

Сегодня был день, когда можно было на миг забыть о картах, звёздах и шпагах. Выходной! Мы с Артемом, Тихоном и парой других гардемаринов отправились гулять по городу, который Петр вырвал у болот и ветров.

Невская перспектива встретила нас суетой, хоть и морозной. Купцы в лисьих шапках торговали санями, мальчишки-фонарщики карабкались на столбы, а из расписных дверей трактиров валил пар, словно из корабельных трюмов. Артем, как всегда, шутил: «Глянь, Мишаня, тут и твои тульские пряники затерялись бы!»

У Зимнего дворца – ахнули разом. Не зря говорили, будто Пётр строил его, как корабль: строгие линии, высокие окна, флаг с двуглавым орлом. И вдруг – скрип полозьев, звон колокольчиков. Из ворот выехала карета, запряженная шестёркой вороных. В окне мелькнуло лицо – императрица Екатерина Алексеевна! Бледная, в чёрной вуали, но с тем же стальным взглядом, как на портретах. Мы, как ошпаренные, скинули шапки. Она кивнула едва заметно, будто благословила. Артем прошептал: «Видать, к Петру спешит…»

Потом решили перейти Неву к Петропавловской крепости. Лед казался прочным, но Тихон, моряк-северянин, наступил на сугроб – хрустнуло. «Не пойдём, – сказал он тихо. – Здесь подо льдом течения, как змеи. Утянут». Мы послушались. Стояли на берегу, смотрели на шпиль крепости, а Артем бросил в реку камень: «Эх, Петропавловка, погоди! Весной до тебя доберёмся».

На рынке у Адмиралтейства ели пирожки с вишней и мясом. Тётя-торговка, узнав, что мы из Академии, сунула в рукав лишний: «На, морячок, подкрепись!». Горячие, с дымком – точь-в-точь как у матери в Туле. Тихон вдруг признался: «У нас в Архангельске с рыбой пекут. Но эти… лучше».

К вечеру забрели в Летний сад. Фонтаны молчали, закованные в ледяные панцири, зато статуи – Венеры, Аполлоны – стояли, как часовые. Артем пошутил: «Им, поди, холоднее нашего!» А я подумал: как же Петр сумел всё это создать? Будто взял топор, да и вырубил красоту из северной тьмы.

Возвращались в сумерках. Город зажигал огни – тусклые, но упрямые. В окнах Меншикова дворца горели свечи, на верфях стучали молотки (неужели и в ночь работают?), а над Невой вставала луна, словно корабельный фонарь.

Петербург – он как наша шпага. Холодный, резкий, неприступный. Но если приглядеться – в его линиях есть упрямая воля. Петр не просто город построил – он бросил вызов самой природе. И мы, его гардемарины, теперь часть этого вызова. Пусть Нева не пустила нас сегодня – весной мы пройдём. Пусть французы смеются – мы выучим их языки. А императрица… Думаю, она знает: мы не подведём.

Михаил Щепочкин

P.S. Артем украдкой взял камушек с дороги императрицыной кареты. Говорит: «На счастье». А я припрятал крошку от пирожка – пусть напоминает, что даже в чужом городе есть кусочек дома.

Глава 6

19 февраля 1725 года

Сегодня случилось то, о чём мы будем говорить ещё долго. В Академию ворвался шторм – Александр Данилович Меншиков, светлейший князь, фаворит нашей императрицы, как шепчутся в народе. И с ним – наш директор, Александр Львович, бледный, но собранный.

Смотр начался внезапно. Мы строили шеренгу в зале, когда дверь распахнулась, и в комнату вошёл Меншиков. Всё в нём било через край: алый кафтан с золотыми петлицами, сапоги со шпорами, громкий голос, будто привыкший командовать над грохотом пушек. За ним, как тень, – Нарышкин, с лицом учёного, попавшего на поле боя.

– Господа гардемарины! – прогремел Меншиков, и мы вытянулись в струнку. – Император наш, Пётр вас не увидит. Но я вижу. И спрошу за него: готовы ли вы стать теми, кто поддержит российский флот и не даст ему обратиться в пепел?

Тишина. Потом кто-то крикнул: «Готовы!», и зал взорвался голосами. Меншиков усмехнулся, будто проверяя искренность, и прошёлся вдоль строя. Его глаза, острые, как штыки, выхватывали каждого.

И вот он передо мной. Остановился. Запах дорогого табака, пудры и стали. Взгляд в упор.

– Ты чего тут торчишь, а? – спросил он, и я почувствовал, как под камзолом проступает холодный пот. – Кузнецом бы в Туле сидел, подковы ковал. А ты… гардемарин?

Сердце колотилось, но ответ вырвался сам:

– Ваша светлость, мой отец ковал оружие для армии Петра. Теперь моя очередь ковать победы для его флота!

Меншиков хмыкнул, будто услышал заезженную шутку, но уголки глаз дрогнули.

– Куй, куй, Щепочкин. Посмотрим, что выкуешь.

Он двинулся дальше, задавая вопросы другим. Одного спросил: «Сколько узлов выдерживает трос?», другого: «Как отличить шведский флаг от голландского в тумане?». Ответы оценивал короткими «ладно» или «учись».

В конце, когда мы уже думали, что всё позади, он снова подошёл ко мне.

– Держи, – он протянул книгу в кожаном переплёте. – Пётр Алексеевич сам правил этот Устав. Читай. И если что… – он наклонился так близко, что я разглядел седую щетину на щеке, – …не роняй шпагу. Он этого не любил.

Книга оказалась тяжелее железа. На титуле – «Морской устав» и пометки на полях: резкие, угловатые буквы, как рубцы. Одна фраза подчёркнута: Флот строится не кораблями, а людьми».

После ухода Меншикова нас обступили товарищи. Артем толкнул в бок:

– Щепочкин, да Светлейший тебе в душу глянул! Теперь жди – или в адъютанты возьмёт, или на гауптвахту!

Тихон же молча потрогал переплёт, будто надеясь через кожу почувствовать руку Петра.

Вечер, сижу в казарме, листаю Устав. На полях – цифры, схемы, гневные «нет!» и «переделать!». Кажется, слышу, как он спорит с Меншиковым, чертит карты, ругает корабелов… Завтра начну переписывать эти заметки в свою тетрадь. Пусть станут моим Евангелием.

Михаил Щепочкин

P.S. Артем говорит, что Меншиков подарил мне Устав, потому что сам читать не умеет. Врёт, наверное. Но если и так… тем честь выше.

Глава 7

23 февраля 1725 года

Вчера в казарме случилось то, чего я не забуду. Не драка – нет. Сегодня я вспомнил, что значит держать в руках не только перо, но и кузнечный молот.

Спор начался из-за Устава. Я сидел на своей койке, переписывая пометки Петра из подаренного Меншиковым экземпляра. Иван Долгорукий, тот самый, что хвастался связями при дворе, швырнул на стол кружку с квасом:

– Опять в этой книжке копаешься? Зря Светлейший тебе её дал. Скоро весь этот флот на дрова пустят.

Тихон, чинивший парусиновый ранец, поднял голову:

– Не гони, Иван. Без флота мы как без рук…

– Руки? – Долгорукий фыркнул. – Да у меня отец в Сенате сидит. Он говорит, после Петра всё прахом пойдёт. И корабли ваши – игрушки для нищих!

Я не выдержал. Закрыл Устав и встал, сжав кулаки так, будто снова держал молот у наковальни:

– Ты сам-то зачем здесь? Чтоб папеньке сапоги лизать?

Иван покраснел. Он ненавидел, когда напоминали о его отце.

– А ты зачем, Щепочкин? Чтоб сдохнуть где-нибудь у шведских берегов?

Драка вспыхнула мгновенно. Иван рванулся ко мне, выхватывая Устав. Листы хрустнули в его руке. Что-то во мне щёлкнуло – словно угли в горне раздули меха. Я не стал бить наугад, как он. В кузне учишься чувствовать вес и расстояние. Отшатнулся, пропустил его кулак мимо виска, а затем вложил в удар всю силу, что ковала железо. Попал ему в бок, точно под ребро – так, как когда-то выбивал клинья из раскалённой заготовки. Иван ахнул и выпустил Устав.

Но он был не из тех, кто сдаётся. Рванул меня за воротник, пытаясь повалить. В кузне я держал на плечах мешки с углём – ноги сами врослись в пол. А потом – приём, которому научился у старых мастеров: резко наклонился, подставил бедро, и Иван, потеряв равновесие, грохнулся на койку Артема. Вещи посыпались на пол.

Капитан Григорьев вошёл как буря. Его бас перекрыл грохот:

– На корабле за драку – в трюм на хлеб и воду! Здесь – хуже будет!