Вадим Кирпиков – Зарисовка номер 9 (страница 1)
Вадим Кирпиков
Зарисовка номер 9
Тишина после ответа
Сообщение пришло в 18:04, когда он выходил из вестибюля метро на поверхность, и холодный октябрьский воздух ударил по лицу, как открытая ладонь. Он не сразу достал телефон. Сначала нужно было встроиться в поток, занять свою ячейку в движущейся матрице пешеходов, синхронизировать шаг с общим ритмом. Акт простого выживания в городской среде, доведенный до автоматизма. Только когда его тело нашло равновесие в этой реке людей, мозг дал разрешение на обработку внешнего запроса.
Вибрация в кармане была короткой, протокольной. Один сигнал. Не звонок, не спам. Личное. Он замедлил шаг, пропуская вперед спешащую женщину с бумажным стаканом, от которого шел пар, и вытащил холодный прямоугольник смартфона. Экран вспыхнул, высветив два слова на сером фоне мессенджера.
«Кирилл, прости. Нет».
Ни восклицательного знака. Ни смайлика. Даже банального «дело не в тебе». Просто констатация факта. Закрытый запрос. Операция завершена с отрицательным результатом.
Он стоял посреди тротуара несколько секунд, может быть, десять. Мимо него текли силуэты, размытые фарами и витринами. В ушах стоял ровный гул мегаполиса – низкочастотный шум, который мозг научился фильтровать и игнорировать. Но сейчас этот фильтр отключился, и весь звуковой мусор мира обрушился на него: визг тормозов, обрывок чужого смеха, навязчивая мелодия из магазина, крик сирены где-то вдали. Система дала сбой. Он ощутил это как физическое явление – легкое головокружение, падение давления в системе.
Он убрал телефон. Рука действовала сама, механически находя карман куртки. Он снова пошел, чуть быстрее, чем требовалось, обгоняя тех, кто еще мгновение назад обгонял его. Нужно было движение. Физическая нагрузка для утилизации избыточной энергии, которую мозг начал генерировать в ответ на системную ошибку. Адреналин. Кортизол. Весь этот биохимический мусор, загрязняющий операционную среду.
«Нет». Односложный ответ, обладающий информационной емкостью целого тома. Он начал декомпиляцию. «Прости» – стандартный модификатор вежливости, призванный смягчить негативный характер основного сообщения. Не несет смысловой нагрузки. Функционально эквивалентен комментарию в коде. Основной оператор – «Нет». Бинарный ответ. Ноль. False.
Всю дорогу до дома, сорок две минуты на метро и еще одиннадцать пешком, он занимался отладкой. Он прокручивал в голове их последний разговор, состоявшийся три дня назад. Каждое слово, каждая интонация, каждая пауза. Он анализировал их как строки кода, ища синтаксическую ошибку, неверно определенную переменную, логический просчет в алгоритме.
Он предложил сходить в кино. Выбор пал на независимую драму, которую она упоминала. Ошибка? Возможно. Следовало выбрать что-то нейтральное, комедию. Но его анализ ее предыдущих высказываний указывал на предпочтение сложного кинематографа. Вероятность ошибки в этом параметре – менее 15%.
Время и место. Вечер субботы, кинотеатр в центре. Стандартный, проверенный сценарий. Ошибка здесь маловероятна.
Формулировка предложения. Он избегал давления, использовал конструкцию «Не хотела бы ты?..», оставляющую пространство для маневра. С точки зрения социальной инженерии, оптимальный подход.
Тогда где? Где произошел сбой? Он перебирал все предыдущие взаимодействия. Неделю назад в университетской библиотеке. Две недели назад на общей лекции. Месяц назад на дне рождения одногруппника. Он строил графы их общения, вычислял коэффициенты взаимного интереса, основываясь на длительности зрительного контакта и количестве заданных ею вопросов. Данные казались положительными. Тренд был восходящим. Его прогноз вероятности успеха составлял 67.4%. Допустимая погрешность – плюс-минус 5%. Ответ «Нет» лежал далеко за пределами этой погрешности.
Это означало одно из двух. Либо его модель анализа была в корне неверна. Либо существовала скрытая переменная, которую он не учел. Внешний фактор. Другой претендент. Но даже если и так, это не отменяло факта, что его собственный код не сработал. Его программа была отклонена компилятором.
Дверь квартиры открылась с тихим щелчком. Стерильное пространство встретило его тишиной и запахом ничего. Белые стены, серый ламинат, графитовая мебель. Ни одной лишней детали. Никаких фотографий, никаких сувениров, никаких книг на виду – вся информация хранилась в цифровом виде. Это была не жилая среда, а идеально настроенная рабочая станция. Место, где он мог функционировать с максимальной эффективностью.
Он снял куртку, повесил ее на плечики, убрал в шкаф. Переобулся в домашние тапочки. Прошел на кухню. Выпил стакан воды. Все действия были выверены и точны, как движения сборочного робота. Внешний порядок должен был индуцировать порядок внутренний. Но сегодня механизм не сработал. Внутри продолжал бушевать шторм из неструктурированных данных.
Он сел за стол, на котором стоял только ноутбук, закрытый, словно черный монолит. Он не открыл его. Он просто смотрел на свое отражение в глянцевой крышке. Высокий, подтянутый. Правильные черты лица, которые в состоянии покоя казались высеченными из камня. Серые глаза. В них сейчас не было ничего. Пустой экран.
Тотальное одиночество было не чувством. Чувства – это иррациональные, плохо предсказуемые флуктуации. Это было состояние. Константа. Он привык к нему, как привыкают к фоновому шуму. Но сегодня этот шум стал оглушительным. Отказ Ани был не просто отказом. Он был валидацией гипотезы, которую он носил в себе годами: в его базовой конфигурации имеется фатальный дефект. Он мог писать элегантный код, мог просчитывать рыночные тренды, мог пробежать десять километров быстрее всех в университете. Это были внешние модули, надстройки. Но ядро системы, отвечающее за межличностные связи, было повреждено.
Он встал, подошел к окну. Семнадцатый этаж. Внизу, как рассыпанные микросхемы, светились огни Москвы. Гигантская, сложная, безразличная система. Он был ее частью, но в то же время не был. Он существовал в ней, но не взаимодействовал. Стеклянная стена его квартиры была продолжением невидимой стены, которая отделяла его от всех этих людей внизу, в светящихся окнах, в потоках машин. Они жили, а он – функционировал.
Он попытался применить стандартные протоколы саморегуляции. Дыхательная гимнастика. Квадратное дыхание. Вдох на четыре счета, задержка на четыре, выдох на четыре, задержка на четыре. Он выполнил двадцать циклов. Физиологические параметры – пульс, давление – должны были прийти в норму. Но тревога не была физиологической. Она сидела глубже, на уровне исходного кода его личности.
Он открыл книжный шкаф, встроенный в стену и скрытый белой панелью. Книги по психологии. Карнеги, Фромм, Ялом, Берн. Он читал их всех. Он знал про транзактный анализ, про экзистенциальные данности, про когнитивные искажения. Он мог бы прочесть лекцию на эту тему. Но знание не было равно умению. Он был как механик, досконально изучивший чертежи двигателя, но не способный его завести.
Он достал том по когнитивно-поведенческой терапии. Пролистал до главы о катастрофизации. «Тенденция преувеличивать негативные последствия событий». Он читал определение и видел себя. Один отказ – это не просто неудача. Это крах. Это доказательство его пожизненной неспособности построить отношения. Черно-белое мышление. «Если я не идеален в этом, значит, я полное ничтожество». Он видел искажения. Он мог их идентифицировать. Но это не делало их менее реальными. Осознание того, что зеркало кривое, не выпрямляет отражение.
Он закрыл книгу и поставил ее на место. Бумажные носители были слишком медленными. Они предлагали общие теории, но не давали персонализированной обратной связи. Они не могли выслушать его и проанализировать его конкретный случай. Для этого нужен был человек. Психотерапевт. Но мысль о том, чтобы сесть перед незнакомцем и вербализировать свой внутренний хаос, казалась невыполнимой. Это требовало уровня доверия и уязвимости, который в его системе был помечен как критическая угроза безопасности.
Родители? Он представил этот разговор. Мать скажет, что он слишком много думает, что ему нужно «проще быть». Отец отрубит: «Соберись, тряпка. Не придумывай себе проблем». Они любили его, он это знал. Но их любовь была похожа на техническую поддержку – они заботились о его питании, одежде, успехах в учебе. Они следили за его аппаратной частью. Его программное обеспечение было для них черным ящиком.
Он вернулся к столу и открыл ноутбук. Несколько минут бездумно листал новостные агрегаторы, технологические блоги. Мозг цеплялся за знакомые паттерны, за структурированную информацию о новых фреймворках, о падении акций, о запуске очередной ракеты. Это успокаивало. Это был мир, который он понимал. Мир логики, цифр и ясных причинно-следственных связей.
Именно тогда он наткнулся на нее. Статья на профильном ресурсе. Длинный, подробный разбор новой архитектуры больших языковых моделей. Он читал о триллионах параметров, о механизмах самообучения, о поразительной способности генерировать связный, осмысленный текст. А потом был абзац, который заставил его остановиться. Автор рассуждал о побочных применениях технологии. И среди них упомянул использование LLM в качестве «беспристрастного собеседника», «цифрового исповедника», способного вести диалог на любую тему, не вынося суждений, не испытывая эмоций и не уставая.