Вадим Кирпиков – Точка (не)возврата (страница 1)
Вадим Кирпиков
Точка (не)возврата
Статический шум
Пиксели плыли. Не на экране – там все было выверено до микрона, сетка прилипала к направляющим с послушным щелчком магнита, – а внутри черепа. Илья Соколов, двадцати восьми лет от роду, фрилансер, оператор графического интерфейса, чувствовал, как его собственное сознание распадается на зернистую, дурно сжатую картинку. JPEG низкого разрешения. С артефактами.
Четырнадцатый этаж. Окно, заляпанное осенней грязью, было порталом в серый мир, где такие же бетонные коробки, как его, громоздились до самого горизонта. Внизу, в вечной агонии, бился МКАД. Его гул не прекращался никогда, он просачивался сквозь стеклопакет, въедался в стены, становился фоном для биения собственного сердца. Низкочастотный, всепроникающий шум. Саундтрек к жизни, которую он не жил, а наблюдал. Словно смотрел чужой, бесконечно долгий стрим с плохим качеством соединения.
На мониторе застыл логотип для очередного стартапа. «Aeterna» – вечность. Илья криво усмехнулся. Он уже третий день двигал эти семь букв, меняя кернинг, подбирая толщину глифов, и каждый вариант казался ему пошлым, лживым. Вечность в его представлении выглядела не как изящная лигатура, а как этот вид из окна. Как бесконечный рендеринг одного и того же серого кадра.
Мышь в руке стала влажной. Пальцы одеревенели. Он чувствовал, как по спине медленно ползет капля пота. В груди надувался тугой, холодный шар, мешая дышать. Вот оно. Начинается. Привычный ритуал паники, ежедневная литургия тревоги. Он закрыл глаза. Команда «Ctrl+Z» в реальной жизни не работала. Откатить состояние до точки сохранения, где шар еще не начал раздуваться, было невозможно.
Его операционная система давала сбой. Слишком много фоновых процессов, пожирающих оперативную память: неоплаченные счета, гневное письмо от заказчика, которому он сорвал дедлайн на прошлой неделе, молчащий телефон Лены, пустота в холодильнике. Все это сливалось в единый гул, который был громче МКАДа. Внутренний шум.
Вибрация смартфона на столе прозвучала как выстрел. Илья вздрогнул, едва не опрокинув кружку с остывшим кофе. Неизвестный номер. Он никогда не отвечал на неизвестные. Это было одно из его правил выживания. Невидимый протокол безопасности, защищавший его хрупкий мир от вторжения извне. Но телефон вибрировал настойчиво, с какой-то истерической злобой. Он скользил по столу, подрагивая, словно живое, напуганное существо.
Илья сдался.
– Да, – голос прозвучал чужим, хриплым.
– Илюша? Это мама.
Он не сразу узнал ее голос. Мать. Еще один фоновый процесс, который он давно научился архивировать и отправлять в дальний угол жесткого диска. Они созванивались по праздникам. Разговор длился три минуты, состоял из дежурных вопросов и таких же дежурных ответов. «Как работа?» – «Нормально». «Деньги есть?» – «Да». «Ну, ты звони». Он не звонил.
– Что-то случилось? – спросил он, уже зная, что случилось. В ее голосе была та специфическая, натянутая до предела струна, которая бывает только перед плохими новостями.
– Бабушки больше нет, Илюш. Ночью. Тромб.
Слова не имели веса. Они были просто звуковыми волнами, набором данных. Тромб. Бабушка. Ночью. Он смотрел на экран, на проклятую «Aeterna». Ничего не изменилось. Пиксели не дрогнули. Шар в груди не сдулся и не лопнул. Он просто замер, став плотным, тяжелым, как кусок свинца.
– Похороны послезавтра, в Николо-Архангельском. Ты приедешь?
Приедешь. Это был не вопрос. Илья представил себе эту поездку. Метро. Толпа безликих аватаров, уткнувшихся в экраны. Пересадка. Автобус, набитый людьми в темной одежде. Запах ладана и увядающих цветов. Шепот. Чужие слезы. Неловкие объятия дальних родственников, которых он видел последний раз в детстве и чьи лица стерлись из памяти, как старые фотографии.
– Да, – сказал он. – Я приеду.
Он положил трубку и долго сидел, глядя в одну точку. Внутренний шум никуда не делся. Он просто сменил тональность. К привычному гулу тревоги добавился новый звук – тонкий, высокий, как писк незаземленной аппаратуры. Звук обрыва. Бабушка была его последним файерволом, единственным соединением с миром, где его любили безусловно, просто за то, что он есть. Она никогда не спрашивала про дедлайны и рентабельность. Она спрашивала, тепло ли он оделся и ел ли сегодня суп. Ее маленькая квартирка в Люберцах, с запахом пирогов и корвалола, была единственным местом, где внутренний шум стихал, уступая место тихому скрипу старого паркета и мурлыканью кота. Теперь этого места не было. Соединение разорвано. 404 Not Found.
День похорон был серым и сырым. Небо – сплошная градиентная заливка от грязно-белого к свинцовому. Илья стоял в стороне от рыдающих теток, механически принимая соболезнования. Лица сливались в одно размытое пятно. Рукопожатия были вялыми, объятия – чужими. Он чувствовал себя инородным объектом, багом в системе. Он был одет в черный костюм, купленный пять лет назад для собеседования, который теперь висел на нем мешком. Он похудел. Он не заметил, когда.
Он смотрел на ее лицо в гробу. Восковое, спокойное, незнакомое. Это была не она. Это была лишь оболочка, покинутый дом. Его бабушка – это теплые, пахнущие тестом руки. Это тихий смех над старой советской комедией. Это фраза «отдохни, касатик», когда он сидел над очередным проектом до глубокой ночи. Воспоминания вспыхивали короткими, поврежденными гифками, тут же тонули в вязком тумане отчуждения. Он не мог заплакать. Внутри было сухо и пусто, как в перегретом процессоре.
На поминках его посадили за стол рядом с каким-то троюродным дядей, который громко пах перегаром и пытался говорить с ним о политике. Илья кивал, вставлял бессмысленные «угу» и ковырял вилкой остывшую котлету. Еда не имела вкуса. Водка, которую ему настойчиво наливали, обжигала горло, но не приносила ни тепла, ни забвения. Он чувствовал на себе взгляды. Они обсуждали его. «Совсем один остался», «работа у него эта… в компьютере», «худой какой, бледный». Он был экспонатом в кунсткамере, диковинным зверем, которого показывали родственникам. Зритель в собственной жизни. Даже здесь, на похоронах единственного близкого человека, он оставался за стеклом.
Он ушел по-английски, не прощаясь. Выскользнул в промозглый вечер, жадно закурил. Дым наполнил легкие, но не принес облегчения. Автобус. Метро. Вагон был полупустой. Напротив сидела девушка и плакала, глядя в телефон. Илья отвел взгляд. Он не мог выносить чужие эмоции. Они казались ему слишком громкими, слишком настоящими. Фальшивыми. Его собственная пустота казалась единственной честной вещью в этом мире.
Вернувшись в свою бетонную ячейку, он не включил свет. Скинул ботинки, прошел в комнату и замер посреди нее. Тишина. Но это была не та тишина, которую он искал. Это была вакуумная, мертвая тишина, в которой каждый звук – гудение холодильника, щелчок остывающей батареи, его собственное дыхание – становился оглушительно громким. Внутренний шум вернулся, мутировав. Теперь это была не просто тревога. Это был хор голосов. Голоса заказчиков, голос матери, голоса родственников, его собственный голос, повторяющий раз за разом: ты один, ты не справился, ты ничтожество. Какофония его неудач.
Он подошел к окну. Внизу огненной рекой струился МКАД. Фары сливались в сплошные линии, красные и белые. Миллионы жизней, несущихся куда-то по своим делам, по своим маршрутам. У каждой был пункт назначения. У него – нет. Он был точкой на карте, не соединенной ни с одной другой. Изолированный узел в сети. Он прижался лбом к холодному стеклу. Гул машин стал громче, он вибрировал, отдавался в костях.
Он должен был работать. Горел новый проект, еще более срочный. Деньги на карте подходили к концу. Нужно было открыть ноутбук, запустить фотошоп, двигать пиксели. Но руки не слушались. Мысли путались, рассыпались, как битый архив, который невозможно распаковать. Он представил себе белый лист в программе. Пустота. И мигающий курсор. Тик-так. Тик-так. Еще одна секунда украдена. Еще одна провалена.
Шар в груди снова был здесь. Теперь он не просто давил. Он пульсировал, горячий, ядовитый. Илья попятился от окна, наткнулся на стул. Он задыхался. Воздуха в комнате не было, его высосали стены, монитор, гул за окном. Он сорвал с себя галстук, расстегнул ворот рубашки. Не помогло.
Он метался по своей клетке двадцать на двадцать метров. От окна к двери, от двери к кухне. Он открыл холодильник. Пусто. Только засохший кусок сыра и половина лимона. Он открыл кран. Вода текла тонкой, ржавой струйкой. Он подставил руки, плеснул в лицо. Холод на мгновение привел в чувство, но тут же отступил, оставив после себя липкий, всепроникающий страх.
Страх чего? Он не мог сформулировать. Это был не страх смерти или болезни. Это был экзистенциальный, первобытный ужас перед самой жизнью. Перед необходимостью просыпаться завтра. И послезавтра. И снова видеть этот серый пейзаж, слышать этот гул, чувствовать этот свинцовый шар в груди. Он боялся бесконечного повторения этого дня.
Он сел на пол, прижавшись спиной к стене. Обхватил колени руками. Так сидел в детстве, когда его наказывали. Но теперь не было угла. Вся квартира была одним большим углом. Весь мир.
Нужна была пауза. Не сон – во сне его ждали кошмары, обрывки кода и кричащие поп-апы. Не алкоголь – он делал шум только громче, превращая его в пьяный бред. Нужна была кнопка. Аварийный выключатель. Что-то, что могло бы просто… остановить все. Выдернуть шнур из розетки. Хотя бы на час. На десять минут. Чтобы в голове наступила тишина. Настоящая. Не звенящая пустота одиночества, а спокойная, глубокая, обволакивающая тишина. Без мыслей. Без страха. Без этого непрерывного статического шума, который и был его жизнью.