Вадим Кирпиченко – Разведка: лица и личности (страница 86)
А что касается любимого места на земле… Оно есть у каждого, и может быть, даже не одно…
Долгие годы и даже десятилетия моим любимым местом был родной дом в городе Курске, на улице Дружининской, 22, в четыре оконца по фасаду, с садом и двором. Как мучительно хотелось в этот дом, к матери, в годы войны! Крепко сидели в памяти разные мелочи, связанные с детством, вспоминались детали прошлой жизни… Было время, когда по нашей улице возвращались с нижних лугов коровы и, лениво мыча, расходились по своим дворам, а иногда и дворовая собака встречала свою корову и сопровождала ее домой, выполняя свой собачий долг. Потом держать коров запретили, а на улице рядом с нами построили большой трехэтажный (он казался громадным) дом для руководящего состава областного управления НКВД. Появились суровые люди в шинелях из коверкота с воротником-шалью и с чекистской эмблемой на рукаве. Напуганные курские обыватели начали избегать нашу улицу, обходили ее, чтобы ненароком не попасться на глаза какому-нибудь начальнику…
В нашем саду была яблоня — белый налив. Весь ее ствол представлял из себя сплошное дупло, а яблоня все плодоносила и плодоносила и до войны, и после войны, и эта живучесть поражала мое воображение, хотя детскому возрасту вроде бы и несвойственно обращать внимание на такие мелочи.
Вспоминались и теплые майские вечера, когда мы, подростки, сидя на лавочке и на бревнах у громадных кустов сирени, пели песни Дунаевского и Блантера на слова, естественно, Лебедева-Кумача и Исаковского, а вокруг нас летали стаи майских жуков, и их золотистые крылья волшебно сияли.
А какая в Курске была земля! Когда я подростком копал грядки в саду, то просто не знал, к какой земле прикасаюсь, и только много лет спустя, изрядно повозившись с грунтом в разных местах, понял, что такое курский чернозем. Мать, занимаясь огородом в Подмосковье, все время ворчала: «Разве это земля? Вот у нас была земля так земля — черная, жирная, ее можно было на хлеб намазывать вместо масла!»
В мой первый после долгой разлуки приезд в Курск в конце войны родной дом показался маленьким, потолки низкими, мать тоже стала ниже ростом, почему-то изменился и ее голос. Он стал тише и глуше. Изменилось все…
Сейчас в этом доме живут незнакомые люди, в саду и во дворе все переменилось, появились какие-то новые строения, и этот дом, когда я его увидел много-много лет спустя, перестал быть для меня тем любимым местом, каким был раньше. А в памяти навсегда остался прежний дом, прежний двор, прежний сад, и все, кто жил в этом дворе, навсегда остались со мной.
Изменились и другие дома, и сами улицы. На оживленной ранее улице Пионерской не было видно ни души, а гостеприимный дом подруги юности Жени Старосельской был разрушен. От дома остался обвалившийся остов, и узнать уже ничего было нельзя, но на заборе кто-то написал мелом его старый номер — 31.
С юных лет мне хотелось какой-то частицей остаться там, где я жил, учился, работал… Мне всегда казалось это очень необходимым. Если человек покидает какое-либо место и там от него ничего не остается, значит, и само наше существование является чем-то призрачным и несерьезным. А как остаться? Что-то сделать материальное, чтобы можно было сказать: это сделал я? Остаться в письмах, фотографиях? Но главное, конечно, сохраниться в памяти людей, которые продолжают жить там, откуда ты уехал. А люди уезжают из прежних мест, что-то забывают, что-то теряют по дороге жизни, а потом и сами уходят, исчезает их след, и ничего от них не остается в памяти. Хотелось мне, чтобы остался я в памяти нашего класса «А» 4-й курской средней школы, бывшей железнодорожной. Годы шли, и мне казалось, что собираются вместе время от времени ровесники, вспоминают своих однокашников, интересуются их жизнью.
И вот после 25-летнего перерыва я приехал в Курск со старыми фотографиями, чтобы разыскать свой класс и напомнить о себе. Тщетно. Нет класса. Есть давняя и близкая знакомая Тамара Анненкова, которая когда-то была Тамарой Комаровой, жила во дворе школы № 4 и знала ее учеников. Остался одноклассник Юра Ендржиевский, утомленный жизнью человек. Мы рассматривали с ним дорогие фотографии, на которых были изображены девочки и мальчики, снятые после окончания 4-го и 7-го классов. Юра рассказывал о том, кто где, а мой летописец — внучка Ксения, у которой с самого раннего детства легкая на писание рука и, наверное, есть литературный дар, записывала с его слов: «…Танкист, погиб на фронте… Летчик, погиб на фронте… Умерла… Умерла… Неизвестно где… Живет в Курске… Появлялся на короткое время в капитанских погонах… зарезан в драке… Обе умерли… Погиб на фронте…» И все в таком же духе. Наконец, «Кирпиченко Вадим. Жив» — так внучка и записала. Против имени Юры Ендржиевского такая же отметка. Ну и еще малая горстка живых. А так большинство рассеялись, погибли на фронтах, просто умерли, ушли в неизвестном направлении. Нет нашего класса 4-й курской средней школы, а в здании самой школы теперь размещается детский театр.
Опуская другие остановки на жизненном пути, упомяну, что очень хотелось остаться в памяти тех, кто служил со мной в родной 103-й Гвардейской воздушно-десантной дивизии. В годы учебы в Московском институте востоковедения из этой дивизии вначале приезжали ко мне сослуживцы, тем более что путь многих лежал через Москву, а потом все окончательно разъехались по собственным маршрутам…
Один знакомый генштабист иногда говорил мне, что 103-я дивизия все стоит, мол, на том же месте, близ Полоцка и Витебска, в белорусских лесах.
Но и эта встреча, описанная мною в главе об Афганистане, оказалась не последней. Меня все время тянуло в Белоруссию, где проходила моя военная молодость. И опять новый подарок судьбы: находясь в составе делегации СВР в Белоруссии в мае 1999 года, я посетил знакомые места, где дислоцировалась 103-я воздушно-десантная дивизия. На базе этой дивизии созданы теперь спецчасти белорусской армии. Приняли нас радушно: показали учения, в том числе укладку парашютов. Мимо трибуны, где мы стояли, прошли подразделения и оркестр. Выезжали мы и в лагерь подготовки десантников, в выборе места для которого принимал личное участие легендарный командующий ВДВ генерал армии Василий Филиппович Маргелов. Место живописное. Леса, поляны, глубокое темное озеро, уютные домики для курсантов и офицеров. О Василии Филипповиче офицеры-десантники старшего возраста постоянно вспоминают и всегда говорят, что равного ему командующего никогда не было и не будет. Да и наколки на руках с надписью «ВДВ» они расшифровывают двояко: «Воздушно-десантные войска» и «Войска дяди Васи». Мой знак «Ветеран ВДВ» тоже подписан дядей Васей.
После лагеря подготовки десантников мы посетили на окраине Витебска памятник десантникам-афганцам и музей 103-й Гвардейской воздушно-десантной дивизии. Музей этот создан на общественных началах исключительно руками самих ветеранов дивизии, которых много осело в Витебске. Городские власти, конечно, помогли им. Сам музей расположился на нижнем этаже обычного жилого дома, где для нужд музея были соединены две или три квартиры.
Здесь вся история дивизии с момента ее формирования в этих местах в конце 1944 года и до конца ее существования в 1991 году, когда она оказалась в другом государстве — на территории Белоруссии. Больше всего экспонатов посвящено боевым действиям дивизии в Афганистане. 47 лет 103-я Гвардейская воздушно-десантная дивизия служила верой и правдой своему государству, а я был ее солдатом со дня рождения дивизии и побывал в мае 1999 года в тех местах, где закончился ее славный путь.
С работниками музея мы и помянули десантников времен Великой Отечественной и афганской войн. По моей просьбе работники музея подарили мне фотографию, на которой маршал С. Л. Соколов прикрепляет в апреле 1980 года орден Ленина к знамени дивизии в расположении ее 50-го полка в окрестностях Кабула. О своем посещении этих мест и о встречах с десантниками я рассказал в своих письмах к ветеранам дивизии, с которыми переписываюсь до сих пор.
Хотелось мне душой и памятью вернуться и в Московский институт востоковедения в Ростокинском проезде, где я учился с 1947 по 1952 год, и в студенческое общежитие Алексеевского студгородка, где в эти годы жил. Но два года спустя после окончания нами института его вообще расформировали. Остались, правда, друзья — арабисты и неарабисты, но нет уже дома, куда можно было бы приходить и вспоминать о том, что было здесь раньше, дышать тем, прежним, воздухом…
Или посольства, под крышей которых текла наша бурная жизнь. И это уходит. Крыша есть, а люди уже другие. Хотя в стойких своими традициями семьях арабистов дети часто наследуют профессию родителей и можно, приехав через много лет в тот же Каир, увидеть там вместо отцов их детей — и это приятно, вроде бы реальное продолжение нашей жизни.