Вадим Кирпиченко – Разведка: лица и личности (страница 25)
Мишель пил кофе с таким наслаждением, что создавалось впечатление, будто большей радости у него в жизни нет. Он отпивал кофе маленькими глотками, шумно выдыхал воздух, закрывал глаза, откидывал голову назад и всем своим видом показывал, какое неземное блаженство испытывает в данный момент. Такой манифестацией сопровождался каждый глоток. Подобная сцена повторялась в течение 10 лет, и когда я теперь пью кофе в одиночку, Мишель как бы присутствует при этом, и я уже ловлю себя на том, что и сам часто повторяю его жесты и мимику.
И вот во время такого безмятежного кофепития прибегает кто-то из посольства (дежурный по посольству, естественно, знал, где я нахожусь, — таковы разумные законы заграничной жизни) и объявляет, что мне надо срочно лететь в Москву. Сборы, понятно, были недолги. Чтобы успеть к заседанию политбюро на следующий день, мы вылетели из Каира ночью 29 апреля 1971 года, а рано утром пересели в Будапеште на более быстроходный самолет. Во Внуково-2 уже ждали машины, которые и развезли прибывших по начальству: посла — к А. А. Громыко, военного советника — к А. А. Гречко, а меня — к Ю. В. Андропову.
Ю.В. (как мы его называли для краткости, и это звучало более многозначительно, чем просто Юрий Владимирович) сказал, что наша информация о положении в Египте представляется ему правильной. Но докладывать обстановку на заседании политбюро надо более доказательно, приводить убедительные факты и… соблюдать осторожность… (Ох уж эта осторожность! Как она много значит в нашей жизни! Где ее пределы и осязаемые границы?) А потом мы очень долго сидели в приемной зала, где проходило заседание политбюро, так как вопрос о положении в Египте ввиду его сложности поставили в самый конец повестки дня.
Все очень волновались, и я мысленно переделывал свое выступление несколько раз. Друг с другом мы свои выступления не согласовывали. Каждый понимал, что от того, как он выступит, во многом будет зависеть и то, как сложится в дальнейшем его служебное положение. Ожидание было тягостным, томительным и бесконечным. На этот вопрос повестки дня было приглашено много знакомых и незнакомых мне людей. Дела в Египте интересовали различные ведомства. Мы переговаривались между собой. А иногда нас подкармливали бутербродами, сушками, кофе и чаем.
Поздно вечером подошло наше время. За большим столом в центре зала заседаний сидели члены политбюро, кандидаты, секретари ЦК, а приглашенные расположились на стульях вдоль стен. Я сразу обратил внимание на то, что единственным человеком без галстука в этой компании был
Послу СССР В. М. Виноградову для сообщения было определено 20 минут, старшему военному советнику В. В. Окуневу — 15, а мне — 10. Все по рангам, все по ранжирам, все согласно установленным нормам. Посол и военный советник выдержали свои выступления в достаточно оптимистическом духе (мы-де навеки связаны с Египтом в деловом отношении), хотя некоторые опасные тенденции ими, естественно, отмечались. Мое выступление звучало скорее за упокой: в нем утверждалось, что Садат ведет линию на разрыв с нами и обманывает нас. При этом была дана нелестная характеристика самому Садату как личности. Кроме того, я сообщил о нестабильности в руководстве Египта и возможном расколе в правящей верхушке в ближайшее время. За выступлением последовала оживленная и даже бурная дискуссия. Большую обеспокоенность судьбой наших отношений с Египтом проявили А. А. Громыко и А. А. Гречко. Маршал Гречко говорил, например, что наша военная помощь Египту вызывает массу проблем, все время осложняет советско-египетские отношения и ему порой бывает весьма затруднительно дать ответ, следует ли продолжать наращивать нашу помощь Египту новейшими вооружениями и увеличивать там наш военный персонал.
М. А. Суслов задавал острые вопросы В. М. Виноградову и пытался выявить противоречия между последними телеграммами посла из Каира и его выступлением на данном заседании политбюро. Посол утверждал, что никаких противоречий нет, а Суслов настаивал на том, что в телеграммах акценты совсем не те, что в сегодняшнем выступлении. Перепалка длилась довольно долго.
Пикантная подробность, которая меня и развеселила, и разозлила одновременно: на центральный стол подавали бутерброды с благородной рыбкой, с красной и черной икрой, а всех нас, подпиравших стены зала заседаний, обносили только бутербродами с колбасой и сыром. Таким образом, каждый еще раз мог осознать свое место и назначение в этом мире.
После обсуждения нашего вопроса никаких конкретных решений не было принято. Давались лишь весьма общие рекомендации: внимательно следить за развитием обстановки, докладывать предложения, не бросаться в крайности при анализе обстановки и тому подобное.
Когда приглашенных отпустили, центральный стол еще подводил итоги, и председатель Президиума Верховного Совета СССР Н. В. Подгорный, как мне позже рассказали, заявил, ссылаясь на мое выступление: «В таких выражениях у нас вообще не принято говорить о президентах!» А на следующий день перед нашим возвращением в Каир Ю.В. сказал: «Вроде бы ты все правильно говорил, но резковато. Учти на будущее!» Но мне не удалось воспользоваться этим советом, так как больше на заседаниях политбюро я не бывал. Поэтому единственный случай запомнился во всех красках и деталях.
Поздно вечером 30 апреля мы уже были в Каире и снова погрузились в многочисленные египетские проблемы.
В ОЖИДАНИИ НОВОЙ войны
Все внешнеполитические ведомства СССР и во времена Насера, и после его смерти активно занимались Египтом. Наша вовлеченность в египетские дела носила глубокий и многосторонний характер. Особую остроту отношениям добавляло присутствие в Египте трех наших бригад ПВО, защищавших небо Каира, Александрии и Асуана.
С приходом к власти Садата доверительность в советско-египетских отношениях быстро пошла на убыль, а забот и беспокойства заметно прибавилось. Во внешней политике Египта главным для нас стал вопрос о планах Садата в отношении СССР и США, во внутренней — судьба преобразований, начатых Насером, в военной области — проблема возобновления войны с Израилем. Если деятельность Садата на международной арене и его внутренняя политика поддавались прогнозированию, то вопрос о том, начнет ли Садат войну с Израилем, а если начнет, то когда это произойдет, был очень сложным, и точного ответа на него долгое время не было. Последнее обстоятельство и делало нашу работу в период с конца 1970-го по октябрь 1973 года тяжелой и даже изнурительной. А руководство КГБ все время требовало точной информации.
Посол СССР в Египте В. М. Виноградов назвал этот период в своих записках (журнал «Знамя», 1988, № 12) «смутная пора». Действительно, пора была куда как смутна, а главное, что от нас требовалось в это время, — разгадать истинные планы Египта в отношении войны с Израилем. При этом со всей остротой вставал вопрос, как нам избежать втягивания СССР в войну. Ведь в Египте был наш военный персонал — сотни военных советников и специалистов, постоянно шли поставки советского вооружения.
Во всех беседах с ответственными советскими представителями египетские руководители говорили о неизбежности войны, требовали от нас новых партий оружия, давали свои разъяснения по поводу сложившейся ситуации. Ход рассуждений был следующим: добровольно Израиль не отдаст оккупированные им в 1967 году территории, значит, единственная возможность вернуть их — прибегнуть к силе; Египет и другие арабские страны уже привыкли к людским и материальным потерям и научились их переносить, Израиль же в случае войны аналогичных потерь не вынесет — в этом залог будущей победы арабов; Израиль щедро снабжается Соединенными Штатами новейшими вооружениями, долг Советского Союза — организовать такие же поставки оружия арабам.
Разговоры о поставках современного вооружения велись постоянно, вряд ли хоть одна беседа нашего посла с президентом обходилась без обсуждения вопроса о новейшем оружии. Очень часто посол в ответ на свое: «Добрый день, товарищ президент!» слышал: «Где оружие, посол?»
Аналогичный обмен приветствиями был в ходу и на других уровнях у военных коллег, а также у меня. Я поддерживал в ту пору контакт с Ахмедом Исмаилом Али, который возглавлял службу общей разведки, а позднее, за год до начала октябрьской войны, был назначен военным министром. В ответ на мое приветствие: «Доброе утро, господин генерал!» слышалось: «Фейн силях я Вадим?» — «Где оружие, Вадим?» Понятно, что режиссером этих мизансцен был сам Садат.
Сейчас, после того как были опубликованы многочисленные книги об октябрьской войне 1973 года, в частности мемуары самого Садата, бывшего госсекретаря США Генри Киссинджера, столпа египетской журналистики Мухаммеда Хасанейна Хейкала, конечно, легче давать оценки деятельности Садата. Но и тогда, в пору неоднозначных оценок личности египетского лидера, в Комитете госбезопасности сформировалось достаточно четкое представление о внутренней и внешней политике Садата. Во внутренней политике он делает ставку на планомерный отход от «социалистических экспериментов» Насера, опираясь на крупную египетскую буржуазию, во внешней политике — на постепенное свертывание отношений с СССР и переориентацию всех связей Египта на Запад, в первую очередь на США. Но сделать это Садату, оказывается, совсем не просто: в Египте ощутимо советское военное присутствие, армия вооружается Советским Союзом, военные советники СССР находятся во всех эшелонах египетской армии; в народе прочно проросли семена египетско-советской дружбы; Египет связан многочис-ленньми договоренностями с арабскими странами по части единой стратегии в решении ближневосточных проблем. Значит, делает вывод Садат, надо договариваться с США и решать не ближневосточные дела в целом, а лишь египетские вопросы.