Вадим Калашов – Чума теней (страница 24)
Немая, подавленная толпа начала пятиться назад, а затем рассыпалась ручейками убегающих.
Олэ подошёл к Найрусу.
– Как ветеран? Жить будет?
– Потерял много крови. Ничего не гарантирую, но вполне возможно.
– Зачем, дурак?! Зачем? Ну, что теперь скажешь вдове и сироткам лучшего друга? Теперь как будешь им смотреть в глаза? С гордостью? Мрази, тупые мрази, как же мне надоело спасать ваш проклятый род! Ты же воин, человек войны! Неужели в мирной жизни не нашлось лучшего занятия, чем охранять такую сволочь? Чем работать в таком постыдном месте!
– Н-не н-нужны, – ветерана бил озноб. – Н-ненужны н-наёмники в н-новой армии. Устал от войны. В борделе тихое место. Выгоняй зарвавшихся клиентов. Только и делов. Но много платят. Не осуждай.
– Запомни, – смягчив тон, сказал мечник. – Первая канава возле Грязной улицы. Сверху я положу мшистый камень. Там будут лежать деньги. Тебе и сироткам друга. Я оставлю всё. Всё, что больше платы за дальнейший путь.
– Он вряд ли запомнит, у него шок, – вздохнул Найрус. – Я удивлён, что он вас вообще понимает и отвечает вам.
– Так найди где записать и положи ему в карман!
– Я не уверен, что он умеет читать.
Мечник опять пришёл в ярость. Он начал кричать, поворачиваясь то в сторону гнилых домов, то в сторону богатых районов.
– Что вы делаете, братья-человеки! Для чего всё это, если вы такие?! Скоро я убью двух детей ради того, чтоб вы все жили! Для чего я возьму этот грех? Для того, чтобы вы грабили и убивали, обманывали и воровали, насиловали и пьянствовали? Топтали всех, кто слабей, и унижали всех, кто не может ответить? За что сегодня погибли шестеро из вас? За родину, за семью, за друзей? Нет! За алчность! Даже не за свою, за чужую алчность!
Олэ, не находя больше слов, бросил на землю меч и влепил оплеуху Герту.
– Зачем ты сунулся? Я хотел оставить в живых того покалеченного. Но убил из-за тебя. Я бы успел свалить тех двоих, пока к ним бежит третий. Но ты вмешался, и теперь он тоже мёртв.
Охотник повернул голову к Бличу. Блич съёжился, тоже ожидая удара. Но его Олэ не тронул. Руками. Словам-то он волю дал.
– Что, доволен?
– При чём здесь я?
Олэ сначала не поверил в искренность недоумённого взгляда. Совсем забыв, с кем имеет дело, он пытался найти в интонации и мимике мальчика-тени следы лицемерия.
Но нет. Блич действительно был уверен в своей правоте и не видел эту ситуацию чужими глазами.
Как всегда, ясный взгляд. Как всегда, ни тени сомнений.
Как же охотник его в этот момент ненавидел. Гораздо сильнее, чем обычно.
– Не понимаешь?! И теперь не дошло, что в нашем мире всё сложней, чем в Долине Теней? Здесь не всегда выбираешь между добром и злом. Иногда между злом меньшим и большим. Здесь благородство приводит порой к большим бедам, чем самая низкая подлость. Ты захотел спасти подстилку? Прекрасный порыв. Но в итоге сколько людей погибло? Всё из-за твоего дурацкого камня!
– Они сами сделали свой выбор, когда пошли на службу к мерзкому человеку. Они знали, что хозяин собрался обидеть безвинных.
– Не смей говорить о них плохо. Да служи они хоть демону из иного мира, эти люди, как и копейщики из трактира, будут мне дороже всех остальных. Они… они…
– Они – люди войны, – закончила за охотника пришедшая в себя Фейли и обняла брата. – У тебя нет ни семьи, ни друзей. И только там, на войне, было что-то… что-то очень напоминающее семью.
Как изменился в лице мечник – девочка попала в самую точку. Но он ей не сказал ни слова. Он словно не замечал её, а смотрел только на Блича.
– Я мог бы обмануть тебя, мальчик-тень, сказать, что вы будете жить, наплести чего-то. И это было бы благом для твоей души. Ты бы умер внезапно, в счастливом неведении. Но я сыграю с тобой по вашим правилам. Только правда, ничего кроме правды, какой бы неприятной она ни была. Нет, ты умрёшь, как только герцог вас увидит. Я был приговорён к смерти, я знаю, какая мука ждать исполнения приговора. Нет ничего страшнее этого ожидания, все пытки меркнут перед ним. Сейчас ты легко всё переносишь, потому что ещё до конца не поверил. Надеешься на какое-то чудо, или что я пожалею тебя в последний момент. Или что герцог помилует. Нет, малыш. Ваша Чума не знает милосердия, и не знаю милосердия к вам я. Когда ты поймёшь, что смерть неизбежна, каждая твоя минута станет истинной мукой. А я ещё и позабочусь сообщить тебе точный час.
– К чему такая жестокость? – заступился за Блича профессор.
– Ни капли жестокости. Обычная справедливость. Пусть почувствует то же, что чувствуем мы, когда такие вот праведные демоны говорят нам правду там, где ради милосердия надо солгать.
– Мы – не вы! Если правда причиняет боль, мы предпочитаем молчать! – крикнул Блич.
– Ага. Вот только кое-где молчание равно признанию.
– Я благодарен вам, что вы за нас заступились, но вы… но вы…
Блич словно стремился разрезать мечника надвое глазами. Но его взгляд не произвёл никакого особенного впечатления.
– Воробышек, бесполезно. Это наивный Герт может думать, что ты меня ненавидишь, а я знаю, что в нашем понимании вы ненависть испытывать неспособны. Когда вас задевают, вы можете ответить той же эмоцией, но вы не умеете ненавидеть долго, мстить последовательно. Потому вас так легко и подчинили, дурачок. Запомни, я проверну этот трюк с часом смерти не ради своего удовольствия, а для того, чтобы ты понял. Пусть в самый последний миг понял, что это не мы гнилые души, потому как много врём, а ты и твой народ со всей вашей тупой правдой гниль, хоть и рядитесь в белые одёжи. Вы чудовища, а не мы. Праведные демоны – твой народ Теней, а мы – святые грешники.
– Ты только что назвал род человеческий мразями, – напомнил Блич.
– Эмоции, малыш, простые эмоции, – засмеялся мечник.
– Хватит! – крикнул Герт. – Сколько можно валить всё на Блича, когда истинный виновник не наказан! Он жив, просто притворяется мёртвым, разве никто не заметил?
Кукушонок понимал, что обречён: стоит высунуть нож из раны – он мгновенно истечёт кровью. Но всё равно на что-то надеялся, хотя сам не понимал, на что.
Все надежды рухнули, когда мечник и его спутники заметили, что зачинщик жив, и окружили его, трясущегося, словно в лихорадке, продолжающего держаться за рукоятку ножа, торчащего в шее.
Своё благосостояние Кукушонок любил считать не следствием своевременного наследства, а наградой за ум. Мало ли кто и когда получал наследство! – вон сколько таких внезапно разбогатевших сейчас о былом слёзы в канавах льют. Не каждый сумеет сохранить, а ещё меньше – приумножить.
Кукушонок приумножил. Он знал, как обойти конкурентов – с кем можно вступить в открытую войну, а с кем лучше договориться. Умел искать клиентуру и понимал, от кого можно получить дополнительный куш с шантажа, а кто, наоборот, имеет право потребовать умерщвления девчонки, которой сболтнул лишнего в порыве страсти.
Если бы он просчитал эту ситуацию, как просчитывал сотни других, то, пожалуй, ничего не случилось бы. Странный мальчик ушёл бы своей дорогой, а Кукушонок получил свои деньги с камня… громадные ведь, если вдуматься, деньги. Плюс то, что заплатит важный господин, когда Кукушонок наврёт, что Эрет удушили и закопали.
Но алчность, возможность получить во много раз больше заглушили привычную осторожность.
И вот итог. Он, считавший себя умнейшим бордельером города, да, пожалуй, и страны… умирает из-за собственной глупости.
Раненый попытался сказать «пощади», но получилось нечленораздельное бульканье.
– Очень рискованно, но я могу попробовать его спасти, – сказал Найрус.
По лицу Олэ врач понял, что предложил плохую идею.
– Не побрезгуешь? – кивнув на Кукушонка, спросил Кая охотник. – Раненым вампирам нужна же свежая кровь для быстрейшего восстановления?
Кай плотоядно засмеялся и пополз, придерживая одной рукой голову, к Кукушонку.
– Это… это, наверное, слишком, – пробормотал профессор.
– Это в самый раз, – не согласился охотник.
Перед спутниками Олэ предстало жуткое зрелище: в ужасе Кукушонок отползал, работая одними ногами (руки продолжали удерживать в ране нож), а вампир его преследовал.
Профессор жалобно посмотрел на Олэ, Фейли закрыла глаза, Герт опустил голову, Блич отвернулся. И лишь одна Эрет даже подошла ближе, чтоб не пропустить ни мгновения из агонии бывшего хозяина.
– Не надо! – умоляюще крикнул Блич, обернувшись. – Зачем тебе это видеть? Ты девушка, ты не должна такое видеть!
– Отвернись! – взвизгнула Эрет. – Это ты не должен видеть! Повернёшься или отделишь от себя тень, клянусь, пробью голову камнем! А мне… мне как раз можно!
Блич, кусая губы, выполнил приказание Эрет. Теперь он только слышал, как, шагая рядом с Кукушонком, девушка усугубляла его муки оскорблениями:
– Что, тварь? Знаешь, что тебе предстоит? Тебя ждёт не просто смерть, тебя ждёт смерть смертей! Он вампир! Он высосет из тебя всю кровь, всю жизнь, всю твою сущность до капли! Это тебе за ночь на Зимнюю Гарвиду. Помнишь, что заставил меня делать в ночь на Зимнюю Гарвиду? А я помню, я никогда не забуду!
Вампир тем временем уже догнал Кукушонка. Даже Олэ и профессор отвернулись. Налети Кай как положено – или в облике летучей мыши, или благородным карателем из ночной темноты, могучим и красивым, – это было бы жутко, но величественно. А здесь происходило нечто не просто страшное, а отталкивающе страшное.