Вадим Фарг – Повод к вызову. Скорая приезжает ко всем (страница 2)
– Тогда, Константин Игоревич, – сказала я, – вы получите бесценный опыт стабильной занятости.
Из коридора донёсся треск рации. Помехи пожевали первые слова, затем голос диспетчера сообщил:
– Тринадцатая, готовность на выезд. Мужчина, пятьдесят восемь лет, боль в груди, первичный вызов. Родственники встретят у подъезда.
– Адрес повторите, – крикнула я.
Рация проглотила половину названия улицы, но номер дома всё-таки отдала.
– Квартиру скажут по прибытии, – добавил диспетчер.
Разумеется. Родственники всегда считают важным сообщить, что больной умирает, но номер квартиры воспринимают как интимную подробность.
Я забрала у Кости направление и кивнула на выход:
– Идёмте, санитарная тревожность. Познакомитесь с коллективом в процессе ишемии.
– Уже на вызов? – переспросил он, вскинув рюкзак. – Мне даже форму не надо где-то зарегистрировать?
– Можете подождать, пока боль за грудиной пройдёт. Если пациент умрёт, форма вызова станет короче, но родственники почему-то редко ценят нашу экономию времени.
Он рванул к двери, зацепил плечом косяк, вернулся за папкой и снова остановился:
– А контейнер с едой куда поставить?
– В холодильник и обязательно подписать. Неподписанная еда после двух часов ночи считается бесхозной и переходит в коллективную собственность. Особенно котлеты.
Костя кивнул с такой серьёзностью, будто услышал выдержку из санитарных правил. Тут я впервые почувствовала к нему слабую жалость. Состояние обычно проходящее, хорошо лечится двумя вызовами на пятый этаж без лифта.
Пока новичок устраивал провизию, я ещё раз осмотрела сейф. Замок был цел, пломба не повреждена, но защитный узел на металле оказался смазан. Не сорван, а именно смазан, словно кто-то провёл по знаку мокрым пальцем и уговорил его забыть о служебных обязанностях. Так мог сделать человек, знакомый с магической защитой. Или сама вода. Живая вода плохо переносит длительное хранение и со временем приобретает характер, обычно тяжёлый.
Я коснулась дверцы. Металл оставался холодным, несмотря на жару. Под пальцами на секунду появилась белёсая линия, сложилась в знак и исчезла.
След чужого вмешательства.
– Ну что, нашли? – спросила Нина Аркадьевна. Она старалась говорить равнодушно, но губы поджала. Ей тоже было страшно, просто должность позволяла называть страх контролем ситуации.
– Пока только ещё одну причину не доверять людям.
– Для этого инвентаризация не нужна.
Она заперла журнал в стол, а ключ убрала в карман халата, где звенели ещё шесть. Половина давно ничего не открывала, но выбросить старый ключ в медицинском учреждении никто не решается, вдруг где-нибудь существует дверь, которую потом заставят предъявить комиссии.
Во дворе ждала наша «Газель», но белая по документам и серо-бурая по жизненному опыту. Июльское солнце раскалило крышу, а под дворником торчала реклама доставки продуктов за пятнадцать минут. Скорая таких обещаний не давала.
Саныч стоял у распахнутой боковой двери, закатав рукава форменной рубашки. Волос на его предплечьях хватило бы на небольшое пушное хозяйство. Сам он объяснял это кавказской наследственностью, хотя родился под Вологдой и Кавказ видел только на упаковке минеральной воды.
– Знакомься, – сказала я. – Костя Лапшин, медбрат. Ошибка отдела кадров в человеческом обличье.
Саныч спокойно оглядел новичка и пожал протянутую руку очень осторожно. Он вообще осторожно обращался с людьми, слишком хорошо их знал.
– Саныч.
– Александр Николаевич? – уточнил Костя.
– Александр Николаевич я, когда провинился или когда премию дают. Премию давно не давали.
Костя улыбнулся, и Саныч ответил ему короткой улыбкой. Они приняли друг друга подозрительно быстро. Мужчины способны выстроить доверие на одном рукопожатии, одинаковом и совместном молчании. Потом пять лет работают рядом и не знают, как зовут жён друг друга.
Я проверила укладку, кислород, крепление баллона и дефибриллятор. Саныч заверил, что всё на месте, включая давление в колёсах.
– «На месте» – это не показатель давления, – напомнила я. – В прошлый раз оно тоже было на месте, пока колесо не стало квадратным.
Он вздохнул и полез за путевым листом. Костя тем временем поставил рюкзак на сиденье, перенёс на пол, увидел грязь и поднял обратно. Я не вмешивалась. Первые минуты в машине показывают человека лучше любой характеристики. Новичок пристегнул укладку, проверил фиксатор кислородного баллона и убрал ноги из прохода.
Шансы дожить до конца смены у него заметно выросли.
Саныч уже собирался закрывать дверь, когда вдруг замер. Втянул воздух чуть глубже обычного, провёл ладонью по обивке и заглянул под каталку. Лицо у него стало неподвижным. Такое выражение появлялось в двух случаях, если рядом была кровь или если кто-то трогал машину без разрешения. Второе он иногда переживал тяжелее.
– Ночью здесь кто-то был, – сказал он. – Уже после мойки.
Костя оглянулся на здание подстанции.
– Может, санитар заходил? Или механик что-нибудь проверял?
Саныч посмотрел на меня. Остаточный след я почувствовала почти сразу, как только перестала злиться на отдел кадров: сырая земля и сладковатый запах воды из вазы, где цветы простояли на неделю дольше приличного. На внутренней ручке задней двери темнел влажный отпечаток ладони. Пять пальцев, человеческие пропорции.
Почти человеческие.
– Камеру смотрел? – спросила я.
– Она ночью моргала.
Ну конечно. Камеры всегда моргают именно в тот момент, ради которого их установили.
Костя достал блокнот.
– Надо сообщить охране и зафиксировать след, пока он не высох. Может быть, ещё отпечатки снимут.
– Ничего пока не записывайте, – сказала я резче, чем собиралась.
Он замер, держа ручку над страницей.
– Почему? Если в машине был посторонний, это же нарушение.
– Потому что у нас мужчина с болью в груди, которому сейчас гораздо интереснее дожить до ЭКГ, чем узнать, кто нюхал нашу каталку. Вернёмся и сразу разберёмся.
Это была правда. Не вся, но для первого рабочего дня человеку редко требуется полная доза.
Влажный отпечаток уже высыхал, оставляя тонкую серую кайму. В центре ладони проступил маленький круг, такой же, какой я видела на защитном узле сейфа.
Три исчезнувшие ампулы. Чужой след в машине. Новый сотрудник, которого нельзя перевести до окончания проверки.
Если бы я верила в совпадения, жить было бы спокойнее. Но ведьм, верящих в совпадения, обычно рано хоронят и очень долго переоформляют.
– Человек? – тихо спросила я у Саныча.
Он снова принюхался и нахмурился.
– В основном.
Костя быстро записал что-то в блокнот. Я выдернула лист прежде, чем он успел его закрыть.
На бумаге аккуратным почерком было выведено:
– Очень смешно, – сказала я.
– Это не для публикации. Я так запоминаю.
– Личные записи опаснее публичных. Их читают внимательнее.
Я смяла лист, сунула в карман и захлопнула дверь. Рация немедленно ожила:
– Тринадцатая, вы выехали? Пациенту хуже, родственники перезванивают.
Я взяла трубку.
– Выехали. Пусть откроют подъезд и уберут собаку, если есть.