Вадим Фарг – Последний рубеж. Том 2 (страница 39)

— Вся эта история с Пастырём… она была громкой, яркой, кровавой. Она приковала к себе всё наше внимание. Внимание аристократии, стражи, горожан. Пока мы боролись с этим безумным фанатиком, пока весь город следил за нашим противостоянием… что происходило в тени?

Я обернулся, встречаясь взглядом с каждым из присутствующих.

— Это похоже на подставу. На отвлекающий манёвр. Гордеев бросил нам кость в виде Пастыря, чтобы мы вцепились в неё, а сам в это время готовил настоящий удар. И если его целью был не только Мор, но и Илья Филатов, то этот удар был направлен не на улицы. Он был направлен куда-то ещё.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и зловещий. Если это была лишь дымовая завеса, то где же бушевал настоящий пожар? И почему, чёрт возьми, для одного из самых могущественных людей Империи так важен был обычный подросток-сирота?

Верховный князь Гордеев с довольной, хищной улыбкой откинулся в глубоком кожаном кресле. В его руке, в тяжёлом хрустальном бокале, лениво плескался дорогой виски, отбрасывая янтарные блики на полированную поверхность стола из тёмного дерева. Его кабинет, расположенный на верхнем этаже одного из самых высоких зданий столицы княжества, был воплощением власти — тихий, роскошный, парящий над суетой мира.

Эта суета сейчас транслировалась на огромном плазменном экране, занимавшем почти всю стену.

Рядом, в таком же кресле, сидел бывший князь Тарников. Но, в отличие от Гордеева, он не был расслаблен. Его лицо было мрачнее тучи, брови сведены на переносице, а пальцы нервно барабанили по подлокотнику. Он с нескрываемым раздражением наблюдал за тем, как городская стража уводит сломленного, рыдающего Пастыря, а толпа на площади ревёт от ярости и облегчения.

— Какая прелесть, — промурлыкал Гордеев, делая глоток. — Посмотри, Рома, как они суетятся. Словно муравьи в разорённом муравейнике. А наш герой, Мор… он так предсказуем в своём праведном гневе.

На экране мелькнул чёрный силуэт, мчащийся в сторону особняка Воронцовых. Гордеев тихо рассмеялся.

— Глупец. Он думает, что победил. Думает, что сорвал главный куш.

Тарников хмуро покосился на него.

— Этот «глупец» только что разгромил всю твою операцию, Георгий. Твой хвалёный Пастырь оказался бесполезным фанатиком, а Воронцовы, я уверен, уже поют, как соловьи. Мы потеряли Змееград.

Гордеев поставил бокал на стол и медленно повернулся к Тарникову. Его улыбка стала шире, а в глазах зажглись холодные, расчётливые огоньки.

— Потеряли? О, нет, мой дорогой Роман. Мы лишь… пожертвовали пешкой. Пастырь? Он был просто шумом. Громким, ярким, отвлекающим фейерверком, чтобы наш маленький Мор не смотрел по сторонам. И он, надо отдать ему должное, сыграл свою роль идеально. Пока он гонялся за призраками и боролся с ветряными мельницами, мы делали настоящую работу.

Он взял с полированного стола свой девайс. Тонкий, изящный, из чёрного обсидиана.

— Не хмурься, — его голос стал тише, интимнее, словно он делился величайшей тайной. — Сейчас начнётся кое-что по-настоящему интересное. То, ради чего всё это и затевалось. Почти.

Гордеев набрал номер. На другом конце ответили мгновенно, без слов.

— Начинайте, — произнёс он одно-единственное слово и прервал вызов.

Он снова откинулся в кресле, взял бокал и с наслаждением сделал глоток, глядя на экран, где ничего не подозревающий Мор врывался в особняк Воронцовых, уверенный в своей полной и безоговорочной победе.

Настоящая война только что началась. И её поле битвы было не на улицах, а в залах суда и в тиши кабинетов. И на этом поле у Ильи Филатова не было ни маски, ни магической силы.

Глава 31

Слова повисли в воздухе, тяжёлые и зловещие. Отвлекающий манёвр. Эта мысль, простая и ужасающая, изменила всё. Победа, ещё минуту назад казавшаяся полной и безоговорочной, теперь выглядела как подачка, брошенная хищнику, чтобы отвлечь его от настоящей добычи.

— Но что? — Линда первой нарушила молчание, её голос был напряжён. — Что могло быть важнее, чем захват контроля над городом?

— Илья Филатов, — тихо произнесла Саша, не отрывая взгляда от своего девайса. Её пальцы, до этого неподвижные, вдруг ожили, замелькав над сенсорной клавиатурой с невероятной скоростью. — Княгиня сказала, что Гордеев интересовался не только Мором. Он интересовался Ильёй.

— Проверь всё, что со мной связано, — приказал я, и мой голос прозвучал глухо. — Легальный статус, счета, опекунство. Всё. Копай глубоко.

Саша кивнула, её лицо превратилось в сосредоточенную маску. На линзах её очков замелькали отражения бегущих строк кода. Она обходила одну систему защиты за другой, проникая в закрытые юридические и правительственные базы данных. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь треском огня в камине и едва слышным стуком пальцев Саши по экрану.

Прошла минута. Две.

— Нашла, — выдохнула она, и её голос был едва слышен. — Чёрт.

Она вывела изображение на большой экран на стене. Это был официальный документ с гербовыми печатями. Иск. Поданный три дня назад, в самый разгар противостояния с Пастырем.

— Иск о признании Ильи Романовича Филатова недееспособным, — прочитала вслух княгиня Савельева, и в её голосе прозвучали стальные нотки. — Основание: «психическая нестабильность, вызванная сиротством и отсутствием должного попечения, выраженная в асоциальном поведении и неспособности адекватно распоряжаться внезапно приобретённым имуществом».

— Бред какой-то, — фыркнул Алексей. — Какой суд примет такую чушь?

— Любой, если за этим стоит Верховный князь, — холодно ответила Савельева. — Это юридически выверенный удар. Они могут вызвать свидетелей из школы, которые расскажут о «забитом» и «странном» подростке. Могут привлечь психологов, которые дадут нужное заключение. Цель — лишить Илью права голоса. Права владеть чем-либо. Сделать его марионеткой в руках назначенного судом опекуна.

Пока она говорила, Саша продолжала работать.

— Это ещё не всё, — её голос стал ещё тише. — Есть второе дело. Официальное расследование источников дохода. Они хотят доказать, что все его активы, даже связанные с другими родами и семьями, приобретены незаконным путём.

— И вишенка на торте, — добавила она, и на экране появился третий документ. — Запрос в службу опеки о пересмотре дела Антонины Сергеевны Крякиной. Они собираются доказать, что она — ненадлежащий опекун, а её сожитель — альфонс, что, в общем-то, правда. Они хотят лишить Илью даже этой формальной защиты. Оставить его одного. Юридически беззащитного.

Всё встало на свои места. Картина сложилась, и от её циничной простоты и жестокости по спине пробежал холодок.

Это был не просто удар. Это был мат в три хода.

Пока Мор, герой и чудовище, сражался на улицах, приковав к себе всё внимание. Пока аристократы делали ставки, а горожане выбирали, кому верить. Пока я сам, упиваясь своей новой силой, играл в бога, наказывая и милуя… люди Гордеева тихо, методично, без шума и пыли, работали в тени. Они не пытались сломать мой Покров. Они ломали мою жизнь.

Я медленно поднялся, подошёл к небольшому столику рядом и налил себе стакан воды. Руки не дрожали. Внутри был не гнев, а холодная, звенящая пустота.

— Он не пытался убить Мора, — произнёс я, и мой голос прозвучал в наступившей тишине, как приговор. — Он пытался уничтожить Илью Филатова.

Я обернулся к своей команде, к своим союзникам.

— Лишить меня легального статуса. Отнять всё, что я построил. Загнать в подполье, где от меня можно будет избавиться, как от обычного преступника, без лишнего шума.

Гордеев оказался умнее, чем я думал. Он не стал играть со мной в магию. Он затащил меня на своё поле. Поле, где не действуют ни демоническая сила, ни стальной Покров.

Поле закона и интриг. И на этом поле я был почти голым.

В гостиной особняка Воронцовых повисла тишина, плотная и тяжёлая, как могильная плита. План Гордеева, в своей циничной гениальности, был подобен удавке, которая медленно, но неотвратимо затягивалась на шее Ильи Филатова. Все смотрели на меня, ожидая реакции. Гнева? Ярости? Приказа к атаке?

Но я молчал. Внутри меня не было огня, только холод. Ледяное, кристально чистое осознание того, что я впервые в этой жизни оказался на поле, где мои главные козыри — сила, скорость, магия, даже демоническая тьма — были абсолютно бесполезны. Гордеев не стал играть со мной в войну. Он затащил меня в суд.

Я медленно обвёл взглядом своих союзников. Смирнов и Морозова уже были здесь, прибыли на «спектакль» Пастыря, а оказались в гуще юридической катавасии. Сейчас их сила была нужнее, чем любой клинок.

— Мне нужна ваша помощь, — произнёс я, и эти слова дались мне тяжелее, чем любой бой. Я не просил. Я констатировал факт. Наш общий факт. — Это их поле. Их правила. И я не знаю, как на нём играть.

Первой отреагировала княгиня Савельева. На её губах появилась тонкая, хищная улыбка, словно она только что увидела новую, увлекательную шахматную партию.

— Наконец-то, — промурлыкала она, доставая свой изящный девайс. — Игра для цивилизованных людей. Грубая сила — удел варваров. А настоящая власть, Илья, ткётся из связей, законов и слухов.

Она набрала номер, и её голос мгновенно изменился, стал формальным и властным.

— Судья Орловский? Нина Сергеевна. У меня к вам деликатный вопрос, касающийся одного молодого человека, находящегося под моим личным покровительством… Да, именно. Я была бы признательна, если бы рассмотрение этого… недоразумения… было отложено для предоставления дополнительных материалов. Благодарю за понимание.