Вадим Фарг – Похоже, я попала 4 (страница 8)
Он упёрся здоровым плечом в огромный валун, который, казалось, держал всю конструкцию. Я прижалась к камню рядом с ним. Мы толкнули. Раз. Ещё раз. На третий раз, с оглушительным скрежетом, валун поддался и вывалился наружу, открывая нам узкий, но достаточный для прохода лаз.
Мы выползли из нашей могилы и рухнули на мокрую каменистую тропу. Грязные, израненные, едва живые. Небо над головой было низким и серым, но после абсолютной темноты оно казалось ослепительно ярким.
Я лежала на камнях, тяжело дыша, и смотрела на Ивана. Он лежал рядом, привалившись спиной к скале, и тоже смотрел на меня. Мы не сказали ни слова. Да и не нужно было. Там, в темноте, под тоннами камня, между нами родилось что-то новое. Не дружба и не союз. Что-то более глубокое. Понимание. Мы выбрались из-под завала, но я знала, что та темнота и та откровенность останутся с нами навсегда.
Глава 6
Мы не смогли уйти далеко. Выбравшись из каменной могилы, где чуть не остались навсегда, мы сделали от силы сотню шагов по скользким камням. Мои ноги, дрожавшие от усталости и пережитого ужаса, просто подо мной подломились. Я бы точно рухнула лицом в мокрую грязь, если бы Иван не оказался рядом. Его сильная рука перехватила меня за талию, не дав упасть.
Он ничего не сказал, даже не посмотрел на меня. Просто подхватил на руки, легко, словно я была не тяжелее мешка с сушёными травами, и понёс. Я хотела было запротестовать, сказать, что пойду сама, но сил не было даже на это. Я просто обмякла в его руках, уткнувшись носом в его мокрую куртку. Он донёс меня до небольшого укрытия под нависшей скалой. Здесь ветер не так злобно завывал и не хлестал по лицу ледяными каплями.
Иван осторожно опустил меня на землю. Я привалилась спиной к холодному камню, и меня тут же накрыла всепоглощающая пустота. Будто из меня выкачали весь воздух, вынули все силы, оставив только дрожащую, измождённую оболочку. Глаза слипались сами собой. Последнее, что я почувствовала, – это как Иван сел рядом, так близко, что от него шло тепло, и моя голова сама собой, без всякого разрешения, склонилась ему на плечо. Я провалилась в сон мгновенно, как в омут.
Но даже там не было покоя.
Я что-то недовольно простонала, пытаясь отмахнуться от его писклявого голоса, но он и не думал униматься.
И тут, сквозь ватную пелену сна, я услышала другой голос. Тихий, хриплый, но абсолютно реальный.
– Заткнись, колючка. Она устала.
Я вздрогнула так, словно меня ткнули чем-то острым, и рывком открыла глаза. Голова гудела, как растревоженный улей. Я всё ещё сидела, прислонившись к Ивану. Он не шевелился, смотрел прямо перед собой, на серую стену дождя. Кто это сказал? Может, мне просто приснилось?
Но что-то было не так. В моей голове воцарилась оглушительная, совершенно непривычная тишина. Шишок молчал. Он не просто затих, он будто испарился. Я никогда не испытывала ничего подобного. Это было так же странно, как если бы у меня вдруг пропала рука.
Я медленно, боясь пошевелиться, подняла голову и посмотрела на Ивана.
– Что… что ты сейчас сказал?
Он повернул ко мне своё лицо – измученное, бледное, с глубокими тенями под глазами. Посмотрел на меня долгим взглядом, потом почему-то перевёл его куда-то мне на макушку, где обычно сидел Шишок, и снова на меня.
– Я сказал ему, чтобы он замолчал, – просто ответил он, будто в этом не было ничего необычного.
До меня доходило медленно, как до жирафа.
– Кому… ему?
Иван тяжело вздохнул, так, будто ему приходилось объяснять очевидные вещи маленькому ребёнку.
– Тому, кто у тебя в голове без умолку верещит про орехи и пирожки.
Мир качнулся. Я уставилась на него во все глаза, не в силах произнести ни слова. Он… слышит? Он слышит Шишка? Но как? Этого же не может быть! Шишок – это часть меня, мой внутренний голос, моя личная шиза, если хотите! Его никто не может слышать!
– Ты… ты его слышишь? – пролепетала я, ткнув пальцем в собственную голову.
Иван кивнул.
– Не всегда. Началось после Медовухи, когда ты меня лечила. Сначала просто шум в голове, как будто кто-то плохо говорил или с рукой рот зажал. А сейчас… – он снова бросил быстрый взгляд на мою макушку. – Сейчас я слышу его почти так же отчётливо, как тебя. Особенно когда он паникует. А паникует он, кажется, постоянно.
Я сидела, оглушённая этим открытием. Моя сила. Моя «живая» сила, которой я латала его раны, кажется создала между нами какую-то связь, протянула невидимую ниточку. И по этой ниточке, как по телеграфу, теперь передавались вопли моего фамильяра.
– А…, а меня? Мои мысли ты тоже слышишь? – с ужасом спросила я, лихорадочно пытаясь вспомнить всё, о чём я думала в его присутствии. Неужели он знает, что я думаю о его плечах или о том, какой он молчаливый и надёжный? Щёки вспыхнули.
К моему огромному облегчению, он покачал головой.
– Нет. Твои – нет. Только когда тебе очень больно или очень страшно. Тогда чувствую. Как волну. А этот… – он снова кивнул на мою голову, – этот орёт без умолку.
В моей голове снова воцарилась тишина. Шишок, кажется, упал в обморок от потрясения.
Осознание обрушилось на меня, как тот камнепад в пещере. Я смотрела на Ивана, и он больше не казался мне просто союзником или случайным спутником. Он стал… ближе. Он знал мою самую странную и сокровенную тайну. Он слышал моего невидимого друга.
И это почему-то не пугало. Наоборот. Впервые за всё время нашего путишествия в этом мире я почувствовала, что я не совсем одна со своим безумием.
Иван, заметив, как я на него смотрю, неловко кашлянул и отвёл взгляд.
– Ты не бойся. Он хоть и болтливый, но иногда дельные вещи говорит. Про пирожки, например.
Я не выдержала и рассмеялась. Тихо, слабо, почти беззвучно, но это был настоящий смех. Смех сквозь слёзы усталости и облегчения. Иван посмотрел на меня, и в уголках его суровых губ тоже промелькнула тень улыбки.
Мы сидели в тишине под нависшей скалой, слушая, как дождь барабанит по камням. Наш странный союз только что стал ещё более странным. И, кажется, намного крепче. Моя сила не только ломала проклятья и заживляла раны. Она связывала. И эта мысль согревала лучше любого костра.
Мы сидели у крошечного, едва чадящего костерка. Я с огромным трудом развела его из сырых веток, и теперь он больше дымил, чем грел. Но хоть что-то. Огонёк отгонял совсем уж беспросветный мрак и давал глазам точку, в которую можно было упереться взглядом, чтобы не сойти с ума от окружающей темноты. Дождь наконец-то перестал, но с мокрых еловых лап всё равно монотонно капало: кап-кап-кап. Этот звук только подчёркивал звенящую тишину, которая навалилась на нас после суматошного побега.
Иван молча протянул мне флягу. Я сделала пару глотков. Вода была ледяной, с привкусом металла, но она помогла промочить пересохшее от пыли и горечи горло. Я вернула флягу. Он пил жадно, и я видела, как дёргается кадык на его шее. Рана на плече, которую я кое-как промыла и перевязала последним чистым куском ткани, явно болела. Яд механических тварей был не смертельным, но он вытягивал силы, как и проклятье, которое всё ещё сидело в его крови, делая его слабее.
– Ну и что теперь? – спросила я, просто чтобы нарушить это гнетущее молчание. Вопрос повис в сыром воздухе, тяжёлый и беспомощный. Куда идти? Что делать? Мы провалили всё, что только можно. Нас обвели вокруг пальца, как детей, заманили в ловушку и чуть не похоронили заживо.
– Найти этого Добрыню, – глухо прорычал Иван, и в его голосе было столько ярости, что я невольно поёжилась. – И оторвать ему его сияющую башку.