Вадим Фарг – Похоже, я попала 2 (страница 3)
– И то верно, сынок, – прошелестел он, будто осенняя листва. – Сила эта, она ведь не от Бога. Древняя, дикая. Нынче она вас спасла, а завтра что? Кто знает, в какую сторону она повернётся, если хозяйка её не с той ноги встанет? С такой-то мощью шутки плохи. Опасно это, сынок, ой, опасно…
Он не обвинял. Он просто «беспокоился». И это было страшнее любого прямого обвинения. Мужики вокруг притихли, нахмурились, и в их глазах, ещё недавно горевших благодарностью, я прямо-таки видела, как прорастают первые сорняки сомнения.
Фёдор, сидевший за соседним столом, напрягся так, что под его ладонями жалобно заскрипела лавка. Ещё секунда – и он бы встал, чтобы одним своим видом вбить этого «божьего одуванчика» в пол по самую седую бороду. Но Дмитрий вовремя перехватил его руку.
– Тихо, – прошипел он. – Просто слушай. Не спугни.
В другом углу, где кучковались женщины, работала другая «шептунья». Миловидная вдовушка, которая всем уже успела прожужжать уши о своей сгоревшей в огне семье. Она подсела к Марфе, жене старосты, и поддакивала её восторженным рассказам о чудесном исцелении мужа.
– Ой, какое счастье, какое чудо! – всплескивала руками «погорелица». – Прямо с того света твоего Степана вытащила! Вот ведь дар у девицы! Только вот… – она вдруг заговорщицки понизила голос, – я вот о чём думаю, милая. Все беды-то аккурат с её приходом и начались. Не было её – и жили тихо-мирно, как мыши под веником. А как появилась – так и пошло-поехало: то волки железные, то медведи-переростки, то целая армия заявляется. Будто она не только удачу, но и беду за собой, как репей, тащит.
Марфа, которая ещё вчера готова была вышить мой портрет на рушнике, вдруг замолчала. На её простодушном лице отразился титанический труд мысли. Она нахмурилась. И яд сомнения начал свою грязную работу и в её душе.
– Пойдём отсюда, – процедил Фёдор, когда мы вышли на улицу. Ночной воздух показался спасительным глотком после душной таверны. Его кулаки были сжаты добела. – Я сейчас вернусь и языки им обоим вырву и в узел завяжу!
– И докажешь всем, что они правы, – невозмутимо ответил Дмитрий, преграждая ему путь. – Докажешь, что мы – дикие звери, которые только силу и понимают. Они тебе ещё и спасибо скажут.
– Но что делать-то?! – взорвался Фёдор. – Сидеть и смотреть, как эти гадюки людям в уши яд льют?! Может, их в лесу… заблудить? Случайно, медведю на обед.
– Гениальный план, – хмыкнул Дмитрий. – И тогда все точно поверят, что ты тут ни при чём. Особенно когда медведь придёт в деревню и попросит добавки. Нет, мой лесной друг. Мы будем именно что смотреть и слушать. Они ведь не знают, что мы их раскусили. Они думают, что мы – тёмные крестьяне, которые дальше своего огорода ничего не видят. И в этом наша главная сила. Мы дадим им верёвку, а они сами для себя петлю сплетут.
Он обвёл взглядом тёмные окна домов, в которых уже, наверняка, расползались ядовитые слухи.
– Они не разжигают костёр. Они просто подсушивают дрова и ждут, когда мы сами дадим им искру. Когда кто-то из наших, вроде тебя, – он многозначительно посмотрел на Фёдора, – сорвётся и сделает глупость. И вот тогда они ударят.
Он повернулся к Фёдору, и в его глазах плясали хитрые огоньки.
– Так что наша задача – не дать им этой искры. Будем улыбаться, кивать, сочувственно вздыхать. А сами – следить за каждым их шагом. Мы должны узнать, кто они, сколько их и кто главный. А когда узнаем… вот тогда, мой вспыльчивый друг, и придёт время для твоего топора. Но бить мы будем не по хвостам, а прямо по голове.
Я стояла у окна своей избы и смотрела на притихшую деревню. Я не слышала их разговора, но всё поняла без слов. Война вышла на новый уровень. Теперь полем битвы стали души и умы моих соседей. И я понятия не имела, как бороться с тихим, ядовитым шёпотом. Особенно когда твои друзья – один слишком горячий, а второй – слишком умный. И оба, кажется, получают от всего этого удовольствие.
Глава 3
После нашей великой битвы прошла почти неделя, а на душе всё равно скребли кошки. Вроде и победили, и радоваться надо, а не получалось. Вересково потихоньку приходило в себя: тут стучат, там строгают, пахнет свежим деревом. Но радости в воздухе не было. Вместо неё – липкий, тихий страх. И, как бы горько ни было это признавать, главной страшилкой для всех тут была я.
Я честно пыталась делать вид, что ничего не замечаю. Зарылась в работу с головой: с утра до ночи помогала травнице Аглае, варила какие-то мази, лечила раненых, даже пыталась учить местных сорванцов буквам. Но стоило мне выйти на улицу, как я тут же ловила на себе эти взгляды. Настороженные, колючие, полные страха. Всё, больше не было для них Наташки-целительницы. Теперь я была Сила. Непонятная, чужая, а потому – опасная.
В тот день погода решила окончательно испортить мне настроение. Небо затянуло серой хмарью, и заморосил мелкий, противный дождик, от которого хотелось залезть под одеяло и не вылезать до весны. Как назло, в нашей лавке закончилась вся чистая вода. Тяжело вздохнув, я схватила два пустых ведра и понуро побрела к колодцу.
– Ну и погодка, – пробурчал у меня в кармане Шишок, который предусмотрительно спрятался от сырости в тепло. – Самое то для того, чтобы сидеть у печки и грызть орешки! А мы, как дураки, тащимся под дождём за какой-то водой! Хозяйка, а давай ты им всем по личному дождю в бочку наколдуешь? И ходить никуда не надо! Представляешь, как они тебя зауважают? Наверное… Хотя могут и побить. Люди, они такие… непредсказуемые.
Я шла, уставившись себе под ноги и стараясь ни на кого не смотреть. Уже у самого колодца до меня донеслись тихие женские голоса. Это были мои соседки: тётка Палагея, женщина суровая, но справедливая, и молодая Дуняша. Они набирали воду и о чём-то вполголоса шептались. Я не хотела им мешать и уже собиралась переждать в сторонке, как вдруг услышала то, что для моих ушей совсем не предназначалось.
– …и не пускаю я своего Митьку со двора, – со вздохом говорила Палагея, вытягивая тяжёлое ведро. – Ох, боязно мне, Дуняш.
– И не говори, Палагеюшка, – вторила ей Дуняша. – Я свою Алёнку тоже дома держу. Раньше носятся, как угорелые, по всей деревне, не загонишь. А теперь – страшно. Вдруг что?
– Вот-вот, – закивала Палагея. – Сила-то у неё, у Наташки нашей… она ж чужая, не наша, не людская. А ну как разозлится, или настроение у неё плохое будет? Рукой махнёт – и что тогда? Детишки-то, они ж глупые, под горячую руку и попадут. Нет уж. Лучше от греха подальше.
Я замерла. Вёдра, которые до этого казались почти невесомыми, вдруг налились свинцом и с оглушительным грохотом выпали у меня из рук. Женщины испуганно вскрикнули, обернулись, и, увидев меня, застыли с открытыми ртами. А потом, не сговариваясь, подхватили свои вёдра и почти бегом бросились прочь, расплёскивая воду.
А я так и осталась стоять одна посреди улицы. Простые бабские слова, сказанные без злобы, а от обычного материнского страха, ранили меня куда сильнее любого оружия. Это из-за меня они боятся. Это я, сама того не желая, заперла их детей в домах. Я – их главный страх. Не железные твари, не князь-самозванец, а я. Девочка, которая просто хотела помочь.
Как я добралась обратно до лавки, помню смутно. Мир вокруг схлопнулся, а в ушах набатом стучали слова: «Лучше бы ты сюда не приходила!».
Я вихрем влетела в дом, со всей силы захлопнула тяжёлую дубовую дверь и с грохотом задвинула массивный засов. Всё, с меня хватит.
– Хозяйка, ты чего? – испуганно пискнул Шишок, выглядывая из кармана. – Ты зачем дверь заперла? А если с пирожками кто придёт? Мы же всю выгоду упустим! Это не по-хозяйски!
Но я его уже не слышала. Я медленно сползла по двери на пол, обняла колени и спрятала в них лицо. Огромное, липкое чувство вины накрыло меня с головой. Какая же я спасительница? Я – чудовище. Проклятие этой деревни.
В дверь осторожно постучали.
– Ната, дитя, открой, – раздался за дверью встревоженный голос Аглаи. – Что случилось? Ты чего заперлась?
Но я не могла ей ответить. Не могла издать ни звука. Я просто сидела на полу в своей маленькой крепости, которая в один миг стала моей тюрьмой, и беззвучно плакала. Я не хотела никого видеть. Не хотела ни с кем говорить. Я просто хотела исчезнуть, чтобы эти люди снова смогли жить спокойно, не боясь меня и моей проклятой силы.
Пока я сидела в своей лавке и занималась любимым делом – жалела себя, – мой маленький колючий друг по имени Шишок, кажется, был занят совсем другим. Он долго-долго сидел в самом тёмном углу, похожий на сердитую сосновую шишку, и что-то бубнил себе под нос. Время от времени он так яростно чесал лапкой за ухом, что чуть не падал. Наконец, он решительно встряхнулся, отчего его иголки встали дыбом, как у дикобраза, и с боевым кличем спрыгнул с полки. В его крошечных глазках-бусинках полыхал огонь праведного гнева и жажды мести.