Вадим Фарбштейн – Узники райского острова (страница 1)
Вадим Фарбштейн
Узники райского острова
ПРОЛОГ
Меня зовут Джозеф Смит. Джозеф Смит-младший. Джозефом старшим был мой отец, хотя дома его называли на французский манер – Жозефом.
Я родился в удивительной семье. У меня было четыре мамы, трое братьев и две сестры. Правда, о том, что моя семья не такая, как все, я узнал намного позже, когда начал общаться со сверстниками. Мы жили обособлено и замкнуто, семья была хорошо обеспечена, хотя и не утопала в роскоши. В город отец со старшим братом выезжали только по необходимости. Когда мне стукнуло тринадцать, отец начал брать в эти поездки и меня.
Однажды к нам подошел священник.
− Не начинайте, падре! – предостерег его отец.
− Ты живешь во грехе со своими блудницами! – воинственно воскликнул тот, старательно отводя взгляд от глаз отца.
− Вы же сами утверждаете, падре, что все в воле Господа? Так именно по Его воле я встретил этих женщин в своей жизни – Всевышний обвенчал меня с ними, сразу со всеми. Ведь Бог есть Любовь?
− Ты будешь мучиться в аду за богохульство и прелюбодеяние!
− Всевышний уже подарил мне десять лет райской жизни. Я благодарен каждой из моих жен за каждый час в их обществе! Возможно, это был аванс. За все надо платить!
− Сам Дьявол говорит твоими устами!
− Святой отец, когда прошлой весной я вытащил вас из полыньи, вы говорили, что сам Бог послал меня!
− Пожалей хотя бы своих детей! – священник ткнул в меня пальцем, - Церковь не примет рожденного в прелюбодеянии!
− Сынок, - обратился отец ко мне, - станешь взрослым - создай новую церковь! А то, эта тебя не примет!
Мы двинулись дальше под запугивания и увещевания священника. И мне показалось, что жители городка смотрят на нас с затаенным интересом, а на отца даже со страхом. Я спросил брата, но он не ответил. И только после смерти отца он рассказал мне удивительную историю нашей семьи.
РЕВОЛЮЦИЯ
Шестой год Францию разрывали на части революционные ветры и ураганы. Ранней осенью 1795 года войска Конвента вошли в Ломмуа. Жители приветствовали армию цветами и рукоплесканиями, с опаской ожидая перемен. В трактире было людно и шумно – праздновали победу.
Порядочно подвыпивший офицер со шрамом в форме укуса на левой щеке шагнул к девушке-официантке.
− Принеси хорошего вина, крошка. Это пойло не для героев-освободителей! Бургундское найди!
Его пьяный взгляд скользнул по ее крупному, но пропорциональному телу, задержался на декольте и попробовал проникнуть вовнутрь. Девушка покраснела и наклонила голову, но, из-под черной пряди волос смотрела на шрам от зубов на щеке офицера. Слеза затуманила глаза, и вместе с ней тупо и больно подкатило воспоминание….
Офицер, собиравшийся было вернуться к шумному столу, услышав звон разбитого стекла, повернулся. Брюнетка исподлобья смотрела на него, держа в руках горлышки разбитых бутылей. Зрачки пьяных глаз сузились до иголок. Скривив губы, он процедил:
– Ну, что ж – должна будешь! – и протянул руку к ее подбородку.
Взмах руки – и «розочка» бутыли вонзилась ему в лицо, вторая с размаху ударила в пах, затем в живот, и снова сверху в голову, и снова….
В Ле Гавр их везли на барже. Соседками Элизы оказались несколько проституток вместе с их мадам. Бордель мадам Жаклин был самым элитным в Версале, во всяком случае, по ее же мнению. Среди клиентов были только именитые дворяне, в том числе герцог Алансонский. Несколько раз приезжал даже старший д’Артуа (эх, вот если бы он унаследовал трон, а не этот размазня Луи!). Потом повадились вожаки революции… Но, после очередных перемен в Комитете, местный лидер Сордияк развел деятельность по «очистке морали». «Подстилок угнетателей народа», воров и «прочую мерзость» решено было сослать на каторгу в Вест-Индские колонии.
В Руане к ним в трюм втолкнули еще одну девушку – явно из дворян: это было видно и по ее шелковому платью, и по всем манерам. В гаврском порту их загрузили в трюм большого корабля.
В середине трюма оставался коридор для охранников, отделенный металлическими решетками. В торцах этого коридора висели масляные фонари, бросающие тусклый свет на шевелящийся на соломе грязный муравейник каторжан.
Дни смешались с ночами, отделяясь друг от друга только приемами безвкусной пищи и сменой караула. Размеренная качка периодически сменялась усиленной штормовой болтанкой, и в смрадный воздух трюма, пропитанный испарениями грязных человеческих тел, одежд и испражнений, добавлялся запах рвоты.
– Ты из «бывших»? – спросила Элиза молчаливую девушку, которую подсадили в Руане: – За что ты здесь?
– Я не из бывших, я настоящая. Маркиза Шарлотта де Шатильон, и это навсегда! - она сказала это с гордостью, но без тени пренебрежения: – И поэтому здесь.
– А ты? - поинтересовалась Шарлотта.
– Я убила негодяя, который десять лет назад зарезал моего отца и сестру и изнасиловал меня. Тогда он был браконьером, сейчас – офицером французской армии.
ЭЛИЗА
Отец служил егерем в Вексенском лесу. Старшие братья уже давно жили отдельно и приезжали редко. Элиза и Сесиль занимались домашним хозяйством, но Элизу, воспитывавшуюся уже без матери и в большей степени старшими братьями, отец часто брал с собой в лесные угодья.
Двое ворвались в их избушку темным вечером. Отец чинил сапоги, сидя у стола. Один из налетчиков встал у него за спиной, приставив большой охотничий нож к шее.
– Помнишь меня, старый черт? – мерзким тоном спросил второй, – Сейчас тот олень тебе поперек брюха встанет! Я за него два года в тюрьме отсидел, а баб там не подавали.
Он схватил Сесиль за руку и с силой потянул к себе. Отец резко вскочил с табурета, а негодяй, стоящий подле него, полоснул ножом ему по шее. Сесиль взвизгнула. Отец сделал два шага и упал. Из шеи фонтаном пульсировала кровь. От ужаса Элиза потеряла дар речи. С криком Сесиль бросилась на убийцу отца и впилась зубами в его лицо, но вдруг охнула и медленно осела на пол. Убийца выдернул нож из ее живота и вытер о ее плечо.
– Ну, зачем? – негодующе спросил другой, – я хотел живую бабу!
– Вон живая! – указал на Элизу убийца.
– Эта мелюзга? Нет, та мне больше нравится. Она хоть с сиськами!
– А мне и эта сойдет! Подержи-ка ее! Твоя-то уже не убежит!
Дальше все было, как в тумане. И как во сне. В кошмарном сне…
Ураган застал их в конце перехода. Корабль уже и так болтало порядочно, но налетевший шквал ударил с такой силой, что охранник, закрывавший решетку, упал вместе с ружьем и обломил ключ. Жозеф Норман был корабельным кузнецом-механиком, поэтому ключ и оказался у него.
Звуки рожка растворялись в завываниях ветра и ударах волн. Команда на палубе несколько часов тщетно пыталась воевать со стихией. Очередная огромная волна снесла с палубы все, и, как скорлупу ореха, бросила корабль на внезапно открывшиеся скалы. Хрустнули борта, обнажив ряд пробоин, через которые хлынули потоки воды. Дежурный охранник, сбитый с ног ударом, вскочил и бросился по лестнице вверх. Крики узников тонули в треске древесины и рокоте урагана. Вскоре захлебываться начали и сами узники…. Элизе с соседками повезло – их сторона оказалась выше. Даже когда корпус судна ворочал ветер, их окатывало водой, но вода сразу стекала вниз. Они в отчаянии смотрели, как под ногами – в нижних камерах – захлебываются их товарищи по несчастью. В этот момент появился Жозеф с ключом от замка. Он попробовал открыть решетку почти затопленной камеры, но ключ не подошел. Следующая решетка тоже не открылась. Наконец, он добрался до нужной двери и открыл ее. Узницы бросились к выходу, но в это время очередной вал воды обрушился на судно, смешав все в единую кучу.
За скалистой грядой, торчащей из воды, прямо до берега шла песчаная отмель. На скалах бурым пятном висели обломки корабля. Шторм медленно отходил в открытое море.
– Кости у всех целы? – спросил Жозеф, закончив перевязку. Кровь с разбитого колена маркизы продолжала сочиться через обрывок рукава, используемый вместо бинта.
Четыре женщины представляли собой довольно плачевное зрелище: удары о стальные решетки и деревянные борта оставили многочисленные синяки и ссадины.
– Я заберусь на ту высотку – огляжусь – может где поблизости селение какое, а вы особо не высовывайтесь: мы даже не знаем на чьих мы землях.
И Жозеф направился к заросшему лесом холму.
– Шарахнуть по башке этого служивого – и мы на свободе! – глядя ему в след, тихонько сказала Элиза.
– Этот моряк нам жизни спас… А мог бы только свою спасать, – так же тихо парировала маркиза.
– Ты так говоришь, потому что он к твоим бедрам прижимался, когда тащил тебя к берегу? Я, например, сама выплыла!
– Зря ты пытаешься пошлить. Я не умею плавать. Да, он меня спас, но и вас всех тоже – с закрытой решеткой ты бы до сих пор плавала. В камере.
По сжатым губам и скулам было видно, что Элиза ведет какую-то внутреннюю борьбу сама с собой.
– Хороший мальчик, - вмешалась в разговор мадам Жаклин. – Напоминает моего сына.
– И хорошенький, - повела заплывшим глазом недавняя проститутка Марго.
– У тебя есть сын? – сменила тему Элиза. И запоздало заметила за плечом мадам Жаклин неодобрительную мимику Марго.
Жаклин сомкнула руки вокруг колен и положила на них голову. Сжатые веки не смогли удержать слезы:
– Его звали Франсуа. Он связался с жирондистами и погиб во время мятежа.