Вадим Долгов – Клио и Огюст. Очерки исторической социологии (страница 12)

Мудрый закадровый голос рассуждает о том, что часто мы в своем отношении к миру ориентируемся на мнение других людей, принимая его без должной критичности.

Другой опыт над детьми. В большое блюдо положили кашу (судя по виду – рисовую). Кашу густо посыпали сахаром со всех сторон, кроме одной – там каша была столь же обильно посыпана солью. Опять за круглым столом сидят дети. На сей раз ни о чем договариваться с ними не нужно: всё сделает каша.

«Ласковая» женщина-экспериментатор зачерпывает кашу ложкой и кормит ею детей по очереди, приговаривая: «Первую ложку дадим Танечке. Танечка попробует и скажет, какая у нее каша?». Танечка пробует и находит, что каша сладкая. Потом кашу пробует Валик. Его ответ: «Каша во!» Он протягивает руку с выставленным большим пальцем. Детям дают попробовать кашу по очереди. Меж тем камера периодически концентрируется на мальчике, которому уготована участь получить соленую ложку. Это крупный светленький мальчик с живыми глазами. Он с любопытством наблюдает за товарищами. И вот очередь доходит до него. Он пробует кашу и решительно заявляет, что каша соленая. Мальчик – молодец. Он продемонстрировал независимость мышления.

Затем «жертва» меняется. Вместо крупного уверенного в себе мальчика оказывается худенькая черноглазая девочка. Эксперимент начинается. Дети один за другим пробуют сладкую кашу и нахваливают ее. Девочка в очереди последняя. Она терпеливо ждет, когда и ей достанется ложка вкусной сладкой кашки, с надеждой посматривает на добрую тетю, которая распоряжается кашей. И вот очередь, наконец, дошла. Ложка каши положена в рот. И без того грустное лицо девочки становится еще грустнее. Меж тем экспериментатор нарочито доброжелательным голосом спрашивает: сладкая ли девочке досталась каша? Девочка не может открыть рта – соленую кашу не так просто прожевать. Но взрослый требует ответа, и девочка начинает затравленно кивать: вкусная-де каша, сладкая, отстаньте. Но от женщины-экспериментатора так просто не отделаешься: «Алена, а хочешь еще каши?», говорит она, зачерпывая из тарелки еще ложку. Поскольку каша еще до конца не прожевана, Алена начинает энергично мотать головой из стороны в сторону.

Новый круг опыта. Танечка, Валик и Сережа (везунчики по жизни) в очередной раз получают по ложке вкусной сладкой каши, и со спокойным достоинством удостоверяют, что каша им досталась сладкая. На месте Неудачника теперь уже знакомая нам полноватая девочка, которая один раз уже попала в глупую ситуацию, назвав черную пирамидку белой. Научила ли ее чему-нибудь жизнь? Она получает ложку соленой каши и… отвечает, что каша сладкая. Неутомимая женщина-экспериментатор предлагает ей съесть еще ложку. Предыдущая девочка без особого труда отказалась от второй ложки: нелогичность ситуации ее не смущала. Ну, подумаешь, сказала, что каша сладкая, на самом-то деле она соленая – не буду есть, и всё. Но новая девочка, видимо, имеет более интеллигентную натуру. Она понимает, что за слова нужно отвечать. Раз она сама сказала, что каша сладкая, она безропотно принимает и вторую ложку. Экспериментатор изумляется: «Потрясающий ты ребенок, Милочка!» Милочка радуется сомнительной похвале, а мудрый голос за кадром призывает не обвинять малышей в соглашательстве.

Но в общем и целом и малыши, и взрослые, продемонстрировавшие недостаточную самостоятельность мышления, выглядят в фильме довольно жалко. После опытов со взрослыми людьми проводились интервью, в которых они пытались как-то рационализировать свой конформный выбор. Но тем не менее посыл авторов фильма был совершенно ясен: конформизм – это плохо и глупо. Конформное поведение необходимо детям – оно обеспечивает плановое прохождение социализации. Но во взрослом состоянии оно является признаком личностной несостоятельности.

В данном случае с авторами фильма можно согласиться только отчасти. В исторической ретроспективе массовый конформизм, осуждаемый современными интеллектуалами как «стадность», не раз спасал человечество от серьезных проблем. Особенно важен он во время войн и социальных катаклизмов.

Собственно, спасительная роль конформизма проявилась уже в самой первой войне человечества, о которой писал известный советский историк и социолог Борис Федорович Поршнев. По его мнению, первая большая победа, одержанная человеком современного вида homo sapiens sapiens, – это победа над ближайшими его соседями по эволюционной лестнице – людьми вида homo sapiens neanderthalensis. Неандертальцы имели перед предками современных людей, кроманьонцами, много важных преимуществ: они были сильнее физически, имели более мощный скелет, более развитые мускулы, мощные челюсти и зубы. По объему мозга они превосходили людей современного вида. Они использовали огонь, изготавливали орудия, имели язык и зачатки религиозных представлений. Но был у них, по мнению Поршнева, один существенный недостаток – они были менее приспособлены к коллективным действиям, чем кроманьонцы. Был изготовлен слепок внутренней части черепной коробки неандертальца: таким образом в руках у физиологов оказалась приблизительная модель его мозга. Эта модель была сопоставлена с мозгом ныне живущих приматов. Оказалось, мозг неандертальца отличается тем, что в нем меньше развиты центры, отвечающие за процессы торможения. То есть, начав гневаться, неандерталец не мог уже остановиться. Это затрудняло коллективные действия. Между личностью и коллективом всегда существует конфликт интересов. В силу природной конформности кроманьонцам было легче этот конфликт преодолевать и налаживать результативное взаимодействие. Неандертальцам – сложнее. Поэтому в конечном итоге наши предки, грацильные кроманьонцы, победили кряжистых неандертальцев.

Разные эпохи и разные страны порождали разные культурные формы установления и сохранения авторитета. Подчас формы эти представляются современному наблюдателю весьма экзотическими. Весьма широко как в хронологическом, так и в пространственном измерениях был распространен обычай потлача, который французский этнограф и социолог Марсель Моос определил как институт тотальных поставок антагонистического типа[23].

Если расшифровать это весьма абстрактное определение, дело предстанет следующим образом. В обществах аборигенов Африки, Америки и Океании существовал обычай, поражавший европейских наблюдателей. Уже при самых первых наблюдениях выяснилось, что племена имеют вертикальную структуру управления: есть вождь, а есть, условно, «простые люди». Такая структура показалась европейцам понятной и привычной. Вожди были сопоставлены с владетельными европейскими князьями, а простые соплеменники – с подданными. Но когда европейские путешественники познакомились с аборигенами поближе, выяснилось, что вожди – это все-таки не совсем «князья», а простые соплеменники – не совсем «подданные».

Потлач сохранялся у индейцев вплоть до начала XX в., когда власти США запретили его специальным законом якобы ввиду его исключительной разорительности. Весьма забавная мотивация. Американцы отобрали у коренных народов всю их страну, а тут вдруг озаботились их материальным состоянием. С чего бы это? Что происходило во время этого ритуала?

Происходило следующее – индейцы собирались вместе и дарили друг другу богатые подарки. Чем выше стоял человек в племени, тем больше накопленного за год имущества он должен был раздать. Жадный вождь, накопивший слишком много добра, по мысли индейцев терял боевую силу, а значит и право называться вождем. Если подарки были достаточно щедрые, вождь сохранял свой титул, и в течение года ему воздавалось сторицей, но и вновь нажитое имущество он должен был раздать во время следующего потлача. Таким образом, племя никогда не теряло связи с вождем, а вождь не отрывался от своего племени. Имущественные потери во время потлача были не так уж велики, ведь, раздав часть вещей, каждый человек и сам получал чей-то подарок. Дело было в ощущении единства и в контроле над племенной верхушкой, делавшей индейцев силой, помогавшей им сохранять себя как народ. Они видели своих вождей, они молились своим богам, принося им жертвы. Это было опасно. Но это было и интересно. Европейские наблюдатели поняли, что перед ними своеобразный общественный институт, требующий детального изучения и объяснения.

Вот как об этом писал упомянутый Моос: «Сам потлач, столь распространенный и в то же время столь характерный для этих племен, есть не что иное, как система взаимообмена дарами. Потлач отличают лишь вызываемое им буйство, излишества, антагонизмы, с одной стороны, а с другой – некоторая скудость юридических понятий, более простая и грубая структура, чем в Меланезии, особенно у двух наций Севера: тлинкитов и хайда. Коллективный характер договора проступает у них более явственно, чем в Меланезии и Полинезии. Эти общества, несмотря на их внешний облик, в сущности, ближе к тому, что мы называем тотальными простыми поставками. Юридические и экономические понятия в них также отличаются меньшей четкостью, ясностью и точностью. Тем не менее на практике принципы определенны и достаточно ясны»[24].

Несмотря на экзотические формы, европейские ученые пытались осмыслить потлач в знакомых повседневных категориях. Тот же Моос отмечал наличие в потлаче массы нерациональных элементов: «…сжигают целые ящики рыбьего жира (candle-fisch) или китового жира, сжигают дома и огромное множество одеял, разбивают самые дорогие медные изделия, выбрасывают их в водоемы, чтобы подавить, унизить соперника». Но тем не менее писал: «Если угодно, можно назвать эти перемещения обменом или даже коммерцией, продажей, но это коммерция благородная, проникнутая этикетом и великодушием»[25].