Вадим Бурлак – Петербург таинственный. История. Легенды. Предания (страница 55)
Пересмотрели дело, и оказалось: действительно, оное решение было неправильно.
— Никогда я не могла хорошенько понять, какая разница между пушкою и единорогом, — говорила Екатерина II какому-то генералу.
— Разница большая, — отвечал он, — сейчас доложу Вашему Величеству. Вот изволите видеть: пушка сама по себе, а единорог сам по себе.
— А, теперь понимаю, — сказала императрица.
Д. П. Трощинский, бывший правитель канцелярии графа Безбородко, отличный, умный чиновник, но тогда еще бедный, во время болезни своего начальника удостаивался чести ходить с докладными бумагами к императрице.
Екатерина, видя его способности и довольная постоянным его усердием к службе, однажды по окончании доклада сказала ему:
— Я довольна вашею службою и хотела бы сделать вам что-нибудь приятное; но чтобы мне не ошибиться в этом, скажите, пожалуйста, чего бы вы желали?
Обрадованный таким вниманием монархини, Трощинский отвечал с некоторым смущением:
— Ваше Величество, в Малороссии продается хутор, смежный с моим; мне хотелось бы его купить, да не на что; так если милость ваша будет…
— Очень рада, очень рада!.. А что за него просят?
— Шестнадцать тысяч, государыня.
Екатерина взяла лист белой бумаги, написала несколько строк, сложила и отдала ему. Восхищенный Трощинский пролепетал какую-то благодарность, поклонился и вышел. Но, вышедши, развернул бумагу и к величайшему изумлению своему прочитал: «Купить в Малороссии такой-то хутор в собственность г. Трощинского и присоединить к нему триста душ из казенных смежных крестьян». Пораженный такой нечаянностью и, так сказать, одурелый Трощинский без доклада толкнулся в двери к Екатерине.
— Ваше Величество, это чересчур много; мне неприличны такие награды, какими вы удостаиваете своих приближенных. Что скажут Орловы, Зубовы?..
— Мой друг, — с кротостью промолвила Екатерина, — их награждает женщина, тебя — императрица.
Екатерина не терпела шутов, но держала около себя одну женщину, по имени Матрену Даниловну, которая жила во дворце на всем готовом, могла всегда входить к государыне, звала ее сестрицей и рассказывала о городских новостях и слухах. Слова ее нередко принимались к сведению. Однажды Матрена Даниловна, питая почему-то неудовольствие на обер-полицмейстера Рылеева, начала отзываться о нем дурно.
— Знаешь ли, сестрица, — говорила она императрице, — все им недовольны; уверяют, что он нечист на руку.
На другой день Екатерина, увидев Рылеева, сказала ему:
— Никита Иванович! Пошли-ка Матрене Даниловне что-нибудь из земных запасов твоих; право, сделай это, только не говори, что я присоветовала.
Рылеев не понимал, с каким намерением императрица давала ему этот совет, однако же отправил к шутихе несколько свиных туш, индеек, гусей и т. п. Все это было принято весьма благосклонно.
Через несколько времени императрица сама начала, в присутствии Матрены Даниловны, дурно отзываться о Рылееве и выразила намерение сменить его.
— Ах, нет, сестрица, — отвечала Матрена Даниловна, — я перед ним виновата: ошиблась в нем; все твердят, что он человек добрый и бескорыстный.
— Да, да, — возразила императрица с улыбкой, — тебе нашептали это его гуси и утки. Помни, что я не люблю, чтобы при мне порочили людей без основания. Прошу впредь быть осторожнее.
Принадлежавшие императрице антики, слитки и другие ценные вещи находились в ведении надворного советника А. И. Пушкова. Екатерина весьма уважала его, оказывала полную доверенность и всегда без расписок присылала к нему куски драгоценных металлов, редкости и т. п.
Раз, посетив его отделение и осматривая шкафы, императрица по рассеянности заперла их и положила ключи в карман.
Душков этим обиделся, на другой же день отправился к государыне и просил доложить о нем. Его тотчас впустили.
— Что тебе надобно, Александр Иванович? — ласково спросила его Екатерина.
— Увольнения от службы, Ваше Величество, — отвечал он.
— Что это значит? — с удивлением сказала государыня.
— Я, Ваше Величество, дорожу моей честью, всегда пользовался вашим добрым обо мне мнением, а вчера приметил, что вы начали меня подозревать и в первый раз взяли к себе ключи. После этого я ни при вас, ни при других местах служить не намерен.
— Помилуй, Александр Иванович, — возразила Екатерина, — я это сделала по ошибке, без всякого намерения. Извини меня. Вот тебе ключи, не оскорбляйся.
Этот самый Лушков, тотчас после кончины императрицы, представил не записанного в книгах золота и серебра с лишком на двести тысяч рублей и вышел в отставку.
На даче одного из приближенных Екатерины II обер-шталмейстера Льва Александровича Нарышкина (на Петергофской дороге) и на даче графа А. С. Строганова (на Выборгской стороне, за Малой Невкой) в каждый праздничный день был фейерверк, играла музыка, и если хозяева были дома, то всех гуляющих угощали чаем, фруктами, мороженым. На даче Строганова даже танцевали в большом павильоне не званые гости, а приезжие из города повеселиться на даче — и эти танцоры привлекали особенное благоволение графа А. С. Строганова и были угощаемы.
Кроме того, от имени Нарышкина и графа А. С. Строганова ежедневно раздавали милостыню убогим деньгами и провизией и пособие нуждающимся. Множество бедных семейств получали от них пансионы.
Домы графа А. С. Строганова и Л. А. Нарышкина вмещали в себе редкое собрание картин, богатые библиотеки, горы серебряной и золотой посуды, множество драгоценных камней и всяких редкостей.
Императрица Екатерина II в шутку часто говорила:
— Два человека у меня делают все возможное, чтоб разориться, и никак не могут!
Елагин Иван Перфильевич, известный особенно «Опытом повествования о России до 1389 года», главный придворный музыки и театра директор, про которого Екатерина говорила: «Он хорош без пристрастия», имел при всех своих достоинствах слабую сторону — любовь к прекрасному полу.
В престарелых уже летах Иван Перфильевич, посетив любимую артистку, вздумал делать пируэты перед зеркалом и вывихнул себе ногу, так что стал прихрамывать. Событие это было доведено до сведения государыни. Она позволила Елагину приезжать во дворец с тростью и при первой встрече с ним не только не объявила, что знает настоящую причину постигшего его несчастья, но приказала даже сидеть в ее присутствии.
Елагин воспользовался этим правом, и в 1795 году, когда великий русский полководец, покоритель Варшавы, А. В. Суворов имел торжественный прием во дворце, все стояли, исключая Елагина, желавшего выказать свое значение. Суворов бросил на него любопытствующий взгляд, который не ускользнул от проницательности императрицы.
— Не удивляйтесь, — сказала Екатерина победителю, — что Иван Перфильевич встречает вас сидя: он ранен, только не на войне, а у актрисы, делая прыжки!
У императрицы Екатерины околела любимая собака Томсон. Она просила графа Брюса распорядиться, чтобы с собаки содрали шкуру и сделали бы чучелу.
Граф Брюс приказал об этом обер-полицмейстеру Никите Ивановичу Рылееву. Рылеев был не из умных; он отправился к богатому и известному в то время банкиру по фамилии Томпсон и передал ему волю императрицы. Тот, понятно, не согласился и требовал от Рылеева, чтобы тот разузнал и объяснил ему.
Тогда только эту путаницу разобрали.
Известная в свое время оперная актриса Уранова была влюблена в актера Сандунова и готовилась выйти за него замуж. К несчастию Урановой, она очень понравилась Безбородко, который всеми мерами добивался ее благосклонности. Употребив безуспешно различные хитрости, Безбородко решился наконец достигнуть своей цели посредством насилия и намеревался похитить упрямую артистку. Уранова, узнав об этом замысле, в порыве отчаяния, в свою очередь решилась на смелый поступок. Играя однажды в присутствии императрицы, на эрмитажном театре, оперу «Федул с детьми», Уранова превзошла себя. Екатерина была в восхищении и по окончании последней арии бросила ей свой букет. Уранова схватила его, прижала к сердцу и, подбежав на авансцену, упала на колени и закричала: «Матушка царица! Спаси меня!» Можно судить, какое впечатление произвела на зрителей эта неожиданная сцена! Императрица встала со своего места и с участием обратилась к певице. Уранова тотчас же подала государыне заранее приготовленную просьбу, где были подробно изложены все интриги Безбородко против счастья возлюбленных. Императрица приняла это дело весьма горячо, жестоким образом распекла страстного князя, через три дня приказала обвенчать Уранову с Сандуновым в придворной церкви и пожаловала новобрачным богатые подарки.
Неделю спустя после свадьбы Сандунова играла в большом театре всеми любимую тогда оперу «Cosa гага». Безбородко, по обыкновению, сидел в крайней ложе бельэтажа. Когда нужно было петь лучшую арию, Сандунова ловко вынула из ридикюля кошелек с деньгами, выступила к оркестру, подняла кошелек кверху и, устремив на Безбородко свои большие, лукавые глаза, с сардонической улыбкой запела: