Вадим Булаев – Зюзя. Книга третья (страница 47)

По-моему, сухо получилось, словно инструкцию к лекарству прочёл. Не от равнодушия – каждое слово отзывалось эхом, эмоциями, памятью в моём сердце – я не хотел отягощать ушастую излишними деталями. Для чего? Заставить страдать ещё больше? Нет, это без меня, и так наболтал сверх всякой меры... Захочет узнать больше – сама спросит.

Доберман долго не отвечала. Я тоже помалкивал, с ужасом ощущая, что мне стало немного легче. Поделился, называется. Выговорился, вылив душевные помои на собаку...

Пришла Рося, устало улеглась рядом.

– Она говорит, что мы не интересны тем, кто считает эти дома своим домом, – совершенно не о том заговорила моя спутница.

– Это кто же? – в голове отобразились морды неизвестных дворняг. Их мало, всего четверо. Судя по визуальному восприятию нашей разведчицы – мелковатые. Размером с неё, не больше. – А они никого посильнее не позовут?

– Могут... Но не быстро. Других мы не слышим. Дай им еды – никого не позовут.

Неожиданно...

– Это тебе Рося сказала?

– Да. Говорит, они голодные, слабые. Плохая охота. Много не надо. Попросили.

Из еды в изобилии у меня оставались лишь галеты. Достал одну, показал.

– Подойдёт?

– Подойдёт. Положи на землю. Она, – мордочка Роси, – скажет, что такое можно кушать. Не опасно. Они не знают такую еду.

Я выложил пару десятков галет, как было сказано, на землю, немного в сторону от нашего костра. Собачка одобрительно ткнулась лбом в мою руку. Надо же, у нас так не принято – помогать незнакомым. Раньше, вроде бы, были традиции не отказывать нуждающемуся в крове и куске хлеба, только позабыты они. Не застал. В лучшие времена – и то, подать, может, и подали бы, если долго и униженно просить, а вот помочь по собственной инициативе – на такое решались лишь единицы из всей человеческой биомассы.

Вода в кастрюльке совсем закипела и я, отчаявшись узнать мнение Зюзи о новой интерпретации недавних событий, переключился на подготовку к удалению дробинок. Разделся, протёр перекисью дыру на лопатке и её окрестностях. Набрал в шпиц новокаин, развернулся спиной к доберману.

– Приступим. Сядь, пожалуйста, поближе и не отводи глаза от раны. Я должен видеть происходящее как можно лучше.

После некоторого шевеления, обозначавшего выбор разумной наиболее удачной перспективы, в моей голове возникло весьма детальное изображение собственной спины. Медленно, привыкая к управлению левой рукой с совершенно нового для себя ракурса, вколол обезболивающее, втайне радуясь, что не оброс лишним жирком и завести руку за спину для меня не проблема.

Не особо заботясь об экономии такого ценного обезболивающего, повторил процедуру, введя препарат с другой стороны раны.

Подождём, пока подействует.

Чтобы чем-то себя занять, уставился на кипящую воду. Говорить не хотелось. Я уже сказал всё, что считал нужным.

Разумные тоже помалкивали.

Просчитав в уме до тысячи, снял свой примитивный стерилизатор с огня, слил воду. Протёр руки перекисью (спирта в моём рюкзаке не оказалось – дважды перетряхивал. Думаю, кто-то из охотничков использовал его внутрь себя, любимого, а объявить об этом товарищам с последующим восполнением через официальные источники или по-тихому компенсировать недостачу новым флакончиком – постеснялся), взял прокипячённый нож, снова повернулся спиной к доберману. Её и просить не потребовалось – в голове сразу зажглась знакомая картинка...

Самым сложным оказалось преодолеть психологический барьер, заключавшийся в категорическом неприятии вполне понятных и обоснованных насущной необходимостью действий.

Ну вот, хоть ты тресни, не укладывалось в моей голове – как это себя, любимого, резать по живому?! Жалко ведь, не чужой человек... И страх, порождённый ожиданием начала самооперации, тоже никуда не делся – лишь нарастал с каждым мгновением, пока я примеривался к первому разрезу. Не удобно, чёрт... я же правша, а тут левой орудовать приходится.

На всякий случай сжал в зубах палку – помнил, так многие делали, чтобы не заорать в неподходящий момент.

Знание оказалось полезным. Пока разрезал упругую, плотную кожу, пока с ужасом смотрел чужими глазами на бегущие по спине струйки крови – несколько раз чуть в обморок не грохнулся. Спасала деревяшка, в которую впились мои челюсти. Именно она стала тем самым якорем, помогающим оставаться в здравом уме и сознании.

Чем хуже себя чувствовал – тем сильнее сжимал зубами палку, стараясь её влажноватым, с примесью трухи, вкусом заглушить не самые приятные ощущения от этой добровольной экзекуции.

Просроченное обезболивающее действовало плохо. Я очень отчётливо ощущал малейшее шевеление лезвия ножа в теле, по полной прочувствовал каждое своё неуклюжее движение. А ещё я узнал, что косметический пинцет в таких делах – полная, бесполезнейшая вещь.

Свинцовый шарик, на моё счастье, засел неглубоко, однако напряжённые мышцы не отпускали его, зажав со всех сторон, словно тиски. Как ни старайся – не вытащишь. Слишком слабый захват получается – насечек нет, губки гладкие, сильно нажмёшь – половинки «играть» начинают. Плоскогубцы с узкой рабочей частью для такой цели подошли бы гораздо лучше, но вот нет их у меня!

Помучавшись так некоторое время, всё же решил прекратить издевательство над собственным организмом и воспользоваться своим импровизированным скальпелем.

Фруктовый нож для извлечения дроби оказался так же непригоден – слишком узкое, не предназначенное для хирургии остриё никак не хотело подцеплять инородное тело. Этот мелкий кухонный ширпотреб всё время соскальзывал, промахивался, и вообще, норовил жить своей жизнью. Пришлось, в качестве попытки №3, доставать засапожник с более толстым, широким лезвием, наскоро протирать и, не думая про возможную инфекцию, выковыривать им подарочек от фоминских стрелков.

Получилось с четвёртого или пятого раза – не особо считал, с уже совсем измочаленной палкой в зубах...

Как выпал свинцовый шарик, Зюзя не заметила, полностью концентрируясь на моей возне с ножом. Зато я почувствовал нечто тяжёленькое, бодро скатывающееся по спине вниз. Пощупал, потыкал пальцем – не показалось. Избавился. Снова осмотрел рану – расковырял знатно. Не дырочка – дыра алела на правой лопатке. Всё в крови, развороченное. Промыл, присыпал стрептоцидом, наложил повязку. Отдышавшись, занялся рукой, твёрдо вознамерившись разобраться со второй проблемой здесь и сейчас.

Бережно сложив ножи в кастрюльку, повторил подготовку: так же обколол незаживающее место новокаином, так же ждал, пока подействует местная анестезия, так же не слишком помогло.

...Вторая дробина выскочила почти сразу, без всяких ухищрений и возни. Словно только и ждала, когда её подцепит лезвие засапожника и покажет, где выход из моего беспокойного организма. Страшно довольный таким окончанием самопочинки, перешёл к необходимым противовоспалительным манипуляциям, а потом с удовлетворением перебинтовал руку.

– Всё! – я постарался, чтобы мой голос звучал бодро. – Остальные трогать пока не буду. Не беспокоят – и ладно. Спасибо, Зюзя!

Признаваться в том, что у меня больше нет сил на самооперирование, не стал. Надеюсь, насчёт тех трёх дробин не ошибся. Глядишь, закапсулируются себе помаленьку и забудутся.

– Тебе больно? – участливо поинтересовалась доберман, рассматривая бинты.

– Нормально.

– Нет, тебе больно. И у тебя дрожат руки. Болит голова?

Не знаю, как она почувствовала, но Зюзя оказалась полностью права. В моей голове действительно разгоралась уже позабытая боль от старого ранения, стоившего мне глаза. Перенервничал...

Поёжился. Прохладно. Пора идти спать. Быстро оделся, сунул засапожник на его законное место, пинцет вернул в набор и сунул в вещмешок. Собрал ампулы со шприцами, уже ненужный ножик в кастрюльку (не надо всем вокруг знать, чем я тут занимался), естественным способом затушил догорающий костерок.

– Давайте на ночлег устраиваться. Завтра с восходом дальше пойдём.

Разумные, позёвывая, встали и Рося сразу же растворилась в темноте. Рассказывать про угощение пошла, не иначе. Проводив маленькую разведчицу взглядом и сочтя, что та отбежала довольно далеко, Зюзя спокойно, словно разговор шёл о примитивных вещах, спросила:

– Что дальше?

– В смысле? – я не сразу понял, о чём идёт речь.

– Ты мне рассказал про людей, которые убили Ольгу, Бублика, других людей. Что дальше? Месть?

Вот оно что... долго, выходит, она мои откровения обдумывала, потому и молчала...

– Не знаю. Честное слово, не знаю. Но оставаться в стороне, не мешать – сложно, – я медленно зашагал к подъезду, желая поскорее завалиться на что-нибудь мягкое, скинуть сапоги и как следует отдохнуть. Ослаб…

– Сложно, – эхом повторила разумная, пристраиваясь рядом и двигаясь в такт моим шагам.

– Полноценную войну мы не осилим, – глядя себе под ноги, чтобы не споткнуться, я продолжил разговор. –Там много людей, есть военные. И не те, с которыми когда-то мы на паровозе катались – позабывшие в процессе выживания свои навыки и ставшие простыми мужиками с далёким армейским прошлым, а настоящие, с огромным опытом и практикой. Мы им на один зуб... Убить их главного? А как подобраться? И что изменит его смерть? Этим никого не остановишь... Фоминск развивается, начал экспансию на север, государство создаётся. Что мы можем противопоставить всему этому, кроме наших жизней? Я не знаю... Но и прощать не хочу.