Вадим Булаев – Пусть дерутся другие (страница 26)

Здесь хотелось жить и отдыхать. Или отдыхать и жить, неторопливо рассуждая о высоком. Купаться по утрам в океане, прогуливаться вдоль кромки прибоя, придирчиво, с видом знатока, выбирать свежие фрукты в маркете и совсем никогда не вспоминать о том, что где-то есть другой, суетный мир.

И чтобы весь в белом, от кончиков туфель до верха панамы.

Красиво здесь, как на картинке.

Поправив на плече рюкзак с бытовым барахлом, купленным по дороге, я подошёл к двери, выискивая глазами кнопку звонка. Рона даже тут соригинальничала — вместо привычной пластиковой выпуклости висел бронзовый молоточек, упиравшийся своей рабочей частью в пластину из такого же материала.

Стукнул, как и предписывалось хозяйкой.

Дверь распахнулась после недолгого ожидания.

— Проходи, Вит, — произнесла закутанная в длиннополый халат незнакомая женщина знакомым голосом Роны. — Рада тебя видеть.

Прозвучало дежурно, без всякой радости.

Я смотрел и не мог понять, что не так? От изнеженной, капризной дамы, любительницы «милых» здоровяков, осталась лишь тень. Двери открывал совсем другой человек, имеющий крайне отдалённое сходство с той, кого я видел в доме Психа.

— Добрый... День.

Фигура в проёме посторонилась, давая войти.

— Что, сдала? Превратилась в старуху? — кривая усмешка обезобразила гладкое от подтяжек лицо. — Признайся же, не молчи.

Из куклы для удовольствий, созданной путём множества пластических операций, мама Психа превратилась в выброшенную куклу, с облезшим глянцем снаружи и тоской внутри. Шарообразные груди, пухлые до гротеска губы, подтянутая кожа и оттопыренный зад — на первый взгляд на месте, никуда не делись, но вот общее впечатление они теперь создавали удручающее, словно развалины, оставшиеся от былой роскоши. Халат — и тот смотрится мешковатой тряпкой.

Наверное, всё дело в глазах. Раньше — задорных, жадных до впечатлений, теперь — тусклых, принадлежащих умудрённой жизнью даме с огромным прошлым. В глазах, из которых, против хозяйской воли, на меня смотрела старость.

Женщинам, вне зависимости от их возраста, такие вещи нельзя говорить даже под страхом смертной казни. Буду врать.

— Не очень, — неуверенно брякнул я и добавил, опережая скептическую констатацию реальности. — Фигура в норме, выглядите весьма и весьма. Разве что, измученная немножко... Самую капельку.

— Спасибо, мальчик, — Рона приобняла меня за плечи, прикоснулась губами к щеке. — Врёшь, но приятно. Ты откуда?

— Потом. Я хотел сказать, что Артур жив. Он в тюрьме.

— Мне это известно, — женщина отстранилась. — Адвокаты сына нашли его по реестрам судебных решений. Они в открытом доступе. Получил двенадцать лет как террорист.

— Вы с ним встречались?!

Подтолкнув меня внутрь дома, мама товарища и друга закрыла дверь.

— Пойдём в гостиную. Я приготовлю кофе, тогда и поговорим. Ты голоден?

— Нет.

Несмотря на продолжительный путь, есть действительно не хотелось.

— С сыном я не смогла встретиться, как не смогли это сделать и адвокаты. Терроризм, — сказала она, входя в большую, уютную комнату с диваном и креслами, — тяжкое преступление. Рассматривается в особом порядке. После вынесения приговора вступают в действие тюремные правила, ограничивающие доступ посторонних к осужденному. Прошение о пересмотре дела разрешается подавать по отбытию двух третей срока. Идиотизм.

— Ага, — поддакнул я, припоминая лекцию До-До. — Так и есть. В оранжевом блоке сидит?

— Откуда такие познания? — ответила вопросом на вопрос Рона.

— Тоже сидел. Мне пятнадцать впаяли.

— Но Арти там, а ты тут.

Она даже не пыталась скрыть упрёк в этом уточнении. Спасибо, хоть не обвиняет во всех грехах. Или ещё рано?

— Меня обменяли.

— Неожиданно. Присаживайся, — мне широким жестом указали на диван и два кресла, предоставляя самому определиться, где удобней.

Сел в кресло. Попросив обождать, хозяйка отправилась на кухню, эксплуатировать кофе-машину. Через минуту та пикнула, сообщая о готовности заказанного напитка.

На журнальном столе появился поднос с двумя чашками, кувшинчик со сливками. Хозяйка дома устроилась напротив, предпочтя диван.

— Рассказывай.

К моему удивлению, рассказ не занял много времени. Когда дошёл до той части, где беспрепятственно покинул представительство Федерации и связался с ней, Рона задумчиво покрутила пальцем локон волос, а после поинтересовалась, совершенно выбивая меня из колеи:

— Зачем ты пришёл? Мог бы обойтись звонком по коммуникатору, а не тащиться в такую даль.

Я призадумался. А действительно, зачем я отказался покидать планету, отказался спешить домой, наплевал на контрразведку? Там, в особнячке представительства, у меня имелись ответы, казавшиеся правильными и важными, однако теперь они начинали рассыпаться, как карточный домик.

— Помочь хочу. Псих мне помогал.

— Как? — Рона проигнорировала нелюбимое прозвище сына. — Устроишь побег? Это невозможно. Я проштудировала определённую литературу и могу утверждать с полной уверенностью — покинуть тюрьму можно только в законном порядке. Прочие варианты исключены ещё на стадии проектирования.

— Вы так считаете? — интуитивно я был с ней согласен, но сдаваться считал преждевременным.

— Убеждена. Все помещения тюрьмы оборудованы огромным количеством разнообразных датчиков, считывающих не только личность заключённого, но и его рост, вес, походку. Алгоритмы контролируют каждое движение, включая манеру посадки на унитаз или характерные жесты. Когда кто-то движется по коридору, датчиком работают даже стены. Как — не спрашивай. В открытом доступе этой информации нет. Так, по оговоркам догадалась... Нападать на тюрьму меньше, чем ротой тяжёлого вооружения — бессмысленно. Похищать по воздуху — тоже. Любые попытки бунта пресекутся, толком и не начавшись. Связь осужденных с внешним миром ограничена. Само здание тюрьмы — крепость без слабых мест, включая коммуникации и так любимые романистами системы вентиляции… Если человечество в чём-то и сумело добиться совершенства, то это в наказании себе подобных.

— Ого! — поражённо воскликнул я.

Необычно слышать столь глубокие мысли от той, кому более пристало обсуждать оттенки лака на ногтях или новую коллекцию розовых туфелек. Вроде бы и помню, что мама Психа очень образованный человек, физику преподавала, а искусственная внешность перевешивает, мешает серьёзному восприятию.

— Судя по твоему неопределённому восклицанию, плана у тебя нет, — безжалостно продолжила женщина. — Чем ты можешь мне помочь? Зачем ты приехал? Летел бы к маме с папой, и не бередил мне душу.

— Он мой друг. Жизнь мне спасал.

Рона отпила остывающий кофе, поставила чашку на стол. Её руки заметно дрожали.

— Наивно. Книжно. По-ребячьи. Почему ты приехал, я отвечу сама — из порядочности. Воспитан правильно. Поступок эффектный, но бестолковый. Ты считаешь себя обязанным Арти и пытаешься остаться чистым перед самим собой. Что-то вроде «приложил все усилия, но обстоятельства оказались сильнее». На правах матери я списываю этот долг. Ты полностью освобождён от всех моральных обязательств.

Да она на грани истерики...

Только сейчас дошло: моя рожа для женщины — сплошной раздражитель. Рона, что бы я ни пытался изобразить, видит перед собой удачно вывернувшегося юнца, за дружбу с которым её сын расплатился свободой. И никакие доводы не убедят её в обратном. Ещё чуть-чуть, и мама Психа сорвётся, наговорит лишнего.

Нужна пауза, пусть успокоится.

— Мне это... — проблеял я, избегая смотреть в лицо хозяйки дома. — Можно мне подумать?

— Думай. В твоём распоряжении гостиная. Я пойду к себе в комнату. Можешь не торопиться.

***

Заявление о том, что у меня совсем нет плана — ошибочное.

Он есть, пусть и намётками, без конкретных, подробно расписанных, шагов. Просто до контакта с Роной я полагал его слишком сырым, абстрактным, нуждающимся в детализации и уточнениях. Теперь, после встречи, он обретал первоначальную канву, окупая потраченное на него время.

Все наработки уложились в четыре пункта:

1. Психа надо вытаскивать — это аксиома.

2. Вытаскивать его надо как можно скорее — это тоже аксиома.

3. Из союзников у меня только Рона — не аксиома, но аргумент.

4. Вывод — нужен журналист.

Глен Гленноу, с которым я общался по просьбе КБРщика Ллойса, вполне подходил под заданные мной критерии поиска. Умён, язвителен, в некоторой степени свободен в суждениях, и он не мелькал на центральных телеканалах, следуя модным трендам.

Чтобы разобраться в причинах такой индивидуальности, я провёл всю дорогу, уткнувшись в коммуникатор и смотрел его передачи. Где на перемотке, пропуская общую часть и неизбежную рекламу, где с паузами, переваривая увиденное и услышанное.

Мой кандидат, похоже, очень ценил независимость. Сетевые шоу с его участием собирали огромное количество просмотров по всей планете, а выбираемые им гости для интервью ошарашивали разнообразием. Гленноу отличался тем, что предпочитал делать выпуски с интересными собеседниками вне зависимости от их социального статуса или профессии.

В знакомой мне студии бывали поэты, театральные режиссёры, историки, первопроходцы с ещё только заселяемых планет, инженеры, писатели, победители шахматных соревнований и множество прочего люда с активной жизненной позицией и расширенным кругозором.