Вадим Булаев – Пусть дерутся другие (страница 12)

Вернувшийся к приятелям курчавый уже полностью оправился, скрестил руки на груди, и абсолютно не интересовался наигранной лихостью очередного желающего испытать новичка на прочность. Напротив, подбадривающе гримасничал, уважительно хмыкал, бугрил мышцы, выражая не пойми, что, но воодушевляющее.

— Готовы? — Пай занял позицию рефери.

— Готов, господин старший надзиратель! — прилизанному надоело искать поддержку у товарищей, и он перешёл к психической обработке соперника, то есть меня: состроил надменное хрюкало, пренебрежительно оттопырил нижнюю губу, большие пальцы сунул за пояс штанов, барабаня остальными по бёдрам.

С этим будет посложнее. Он видел, на что я способен, а я про него ничего сказать не могу.

Поэтому с ответом медлю, выкраивая дополнительные, драгоценные секунды отдыха. Скорая победа далась нелегко, разменяв уцелевший в схватке организм на нервную усталость. Немножко шатает.

— Осужденный! — надзиратель требовательно напоминает о затянувшемся ожидании

— Готов.

— Бой!

Татуированный противник с воодушевлением принимает боксёрскую стойку, приглашающе помахивая развёрнутой к себе ладонью. Другая рука сжата в кулак, прикрывает подбородок. Стойка выглядит правильной, отработанной.

Сходную позу принимаю и я, только боксёра из себя не корчу и жестами не разбрасываюсь.

Вокруг тихо. Оранжевые держат переживания в себе, соблюдая порядки. Лишь по взглядам, кипучим и липким от желания разнообразить похожие между собой будни, я ощущаю почти материальное напряжение, окружившее эту часть баскетбольной площадки.

Многие затаили дыхание.

Сходимся.

Зализанный начинает молотить чётко в голову. Прямыми, бесхитростно оперируя двойками. Особо не выцеливает, уповает на скорость и постоянство бомбардировки.

Что-то блокирую, что-то пропускаю, но не критично. Удары стараюсь спускать по касательной, не подставляя челюсть. Провожу ответные плюхи, но медленнее, тяжелее — сказывается отсутствие должных навыков, последовательно отрабатываемых в спортзалах.

Надо сокращать дистанцию. Иначе рано или поздно пропущу по-настоящему.

Мой противник это понимает и дразнится. Лёгким прыжком перемещается назад, молнией уходит вбок, рассчитывая угостить крюком в ухо.

У него практически получается. Еле успеваю присесть, и кулак проносится выше, цепляя макушку. Следующий удар настигает прямо в переносицу, вызывая праздничный салют в глазах.

Оперативно он мои опасения в жизнь претворяет...

Отвечаю, напарываясь на выверенную защиту.

Прилизанному весело. Белоснежные зубы сверкают в улыбке, а ноги едва не вальсируют. Он не видит во мне противника. Я для него — забава. Потому и не добивает, оттягивает финал, развлекаясь.

Провокационно опустив кулаки на уровень живота, татуированный типчик отдаляется, вынуждая в запале догонять и ошибаться. Я останавливаюсь, даю себе передышку.

Стратегия понятна. Противник планирует измотать меня, оставаясь на дальней дистанции, и это не лишено смысла. Человек, оттрубивший пять суток в карцере и оттуда прямым ходом угодивший на рукопашные забавы, не способен на долгое противостояние.

Потому что устал, психически расплавлен недавней душегубкой, обессилен.

Руки у татуированного быстрые, быстрее моих. А ноги? Интересно... Ноги эта сволочь бережёт, в ход не пускает. Непонятно — обманывает, выжидая подходящую возможность треснуть поуязвимее, или на самом деле боксёр-классик, знакомый с последствиями подсечек и повреждёнными коленями.

Да пусть делает, что хочет! Гоняться я за ним не буду, бить пяткой в лоб отказываюсь. Он лёгкий, подвижный — увернётся. Мой путь, как не прискорбно, броски и захваты. Переть напролом, проглатывая удары, в клинч. Схватить за скользкую шкуру, за штаны, прилипнуть, заломить и, с размаху, мордой о твёрдое. О что подвернётся. Кулак или иная поверхность — мне до звезды.

Между тем, противник счёл, что я застоялся и могу замёрзнуть, потому нужен разогрев. Снова зубы показывает, довольный, приглашающе дразнит ладошкой. С ухмылкой приближается, забирая влево, отставив кулак напоказ, будто никогда раньше так не делал, бьёт.

Но не в голову — ниже, под рёбра. И по-другому. Хлёстко, совершенно иначе, чем раньше, с изменившимся, отмороженным лицом.

Я, сам не понимая, как, подставляю локоть. Боль проходит электрическим разрядом по плечу, остро отдавая в шею. Прилизанный вскрикивает, прерывает задуманную комбинацию и отскакивает на добрых пару метров, поражённо тряся правой кистью.

Надзиратель, до этого изредка мелькавший на периферии зрения, соображает быстрее, становится между нами.

— Стоп! — затянутая в форму, крепкая фигура показывает мне затылок. — Что с рукой?

— Выбил, господин Пай, — растерянно лепечет татуированный, с недоверием косясь на безвольно отставленную конечность. — Или сломал. Скорее, выбил.

Взгляд у него влажный, испуганный. Чего он так сдрейфил? Вполне допустимое развитие событий, дрались ведь без бинтов и перчаток.

Оранжевые подались вперёд, впитывая новое, внезапное зрелище.

— Объявляю разбирательство, — официальным тоном объявил Пай, и не подумав осмотреть кисть прилизанного. — Неумышленная травма при спортивном соревновании с учётом запрета на членовредительство. Подозреваемый — заключённый 2024А, имеющий смягчающее обстоятельство: он лишь блокировал удар. Пострадавший — добровольный участник состязаний, своим согласием подтвердивший принятие возможных осложнений, связанных с данным видом спорта.

Я отошёл к округлой линии условного ринга. Мой последний противник, вытянув губы в нитку, почему-то побледнел, осторожно прижал повреждённую руку к животу, придерживая её здоровой за запястье. Заумные формулировки надзирателя угнетали нас обоих, заставляя готовиться к худшему.

— Значит так. Заключённый 2024А признаётся виновным в неумышленном телесном повреждении и приговаривается к четырём суткам ограничения передвижений без права покидать выделенную камеру.

Что за фарс?.. Игра в доброго-злого копа? Кнут и пряник? Демонстрация власти оранжевым, чтобы не забывались и свято чтили тюремную иерархию? Без правил — значит без правил, про недопустимость травм надзиратель ничего не говорил. Или он умышленно развёл показной беспредел?

Впрочем, какая мне разница?

Хочется власть имущему дисциплинарными параграфами побаловаться — на здоровье. А я отдохну.

— Ты, — Пай посмотрел на давно растерявшего свою лихость татуированного, — по завершении прогулки отправляешься к врачу. Потом — в карцер. На сутки. Чтобы впредь думал, куда лезешь и на что подписываешься. Разбирательство считаю законченным.

— Слушаюсь, господин старший надзиратель, — угрюмо кивнул тот, покидая наше бойцовое поле под сочувствующие вздохи оранжевых и усаживаясь на скамью для жима лёжа. — Как прикажете.

Вот и внезапная бледность противника объяснилась. Прилизанный предполагал исход заранее, и очень не хотел в карцер.

— Шоу продолжается! — проревел тюремщик, оборачиваясь ко мне с хитрым, смешливым прищуром. — Или нет?

— С удовольствием! — откликнулся я, натягивая вымученную весёлость на остатки самообладания и гася предательскую дрожь в коленях.

Сил почти не осталось, предыдущие игрища сыграли свою роль. Жутко хотелось посидеть в покое, прийти в себя, блаженно зажмуриться от ощущения отдыха, а затем плавно отрешиться от всего, да и свалить отсюда во внутреннюю эмиграцию, в гармоничную теплоту пространства, где всё существует только по моим законам.

— Новые добровольцы есть? — не унимается Пай.

Я даже не интересуюсь, кто у меня третий. Радуюсь наступающему закату. Скоро стемнеет, коже станет легче, прохладнее. Надоела эта жара.

— Иди сюда! — надзиратель указывает очередного оранжевого., комплекцией сходного с ним самим.

Что примечательно, выбор пал на осужденного из группы поклонников скамеек. Тот слушался нехотя, глядел исподлобья.

— Бой!

Он вырубил меня с первого удара. Коротким, по-своему, милосердным джебом в лоб.

***

Протяжный зуммер сопровождался множественной какофонией открываемых дверей, скрипом коек, шлепками тапочек по полу, позёвываниями и покряхтываниями идущих на прогулку заключённых.

Моя дверь тоже распахнулась, однако я не сдвинулся с места. Рановато, и суток не прошло с начала наказания. Надзиратель объявит, когда можно выходить.

Мимо потянулись оранжевые, без особого любопытства оглядывая камеру № 119, словно она чем-то отличалась от других. Некоторые притормаживали, вопросительно вскидывали брови, точно ждали, что я вскочу и доложу по всей форме о том, как мне здесь живётся, а после выдам свежий, ещё не обмусоленный повторениями, анекдот.

Даже курчавый задержался, выразительно указав на своё колено и одобрительно изобразив «Ок». Кому как, а этому что своя боль, что чужая — сплошное удовольствие. Он за сам процесс мордобоя.

Я тоже показал отставленный большой палец. Курчавый дрался честно, без подлянок.

Последним из оранжевых, причём с противоположной выходу стороны, показался старший по блоку. Важный, с невесть где взятым стулом и журналом из плотного пластика.

— Приказано ознакомить тебя с правилами внутреннего распорядка, — сварливо возвестил он, пристраивая стул напротив входа в камеру. — Не перебивать.