Вадим Булаев – Про Иванова, Швеца и прикладную бесологию. Междукнижие (страница 23)

Судорожно дёргая кадыком, человек присмотрелся. Кожа на запястье колдуна принадлежала не старику, а, скорее, зрелому мужу. Немолода, но и не почиркана ветхими бороздами.

— Крепок, — уважительно заметил не-волхв. — Лето-другое мне подаришь... Тебе так и так конец близок, а я попью жизнюшки... Ведаешь ли, но при неспешном умучении она полегче, поухватистее перетекает.

Левую руку снова опалило — молодой выучень вколотил новый гвоздь, обеспокоенно спрашивая у наставника:

— Верно ли?

— Верно, — согласно повёл головой тот, будто урок принял. — Вдоль жил, меж ними пробивай.

К удивлению, второй гвоздь меньше беспокоил человека, отзываясь дёрганьем и сливаясь с крутящим прожиганием от первого собрата.

— А... не лопнешь? — с издёвкой молвил привязанный, замечая, как в глотке прочно осела не его, не родная хрипотца, напрочь перекрывшая так любимый жёнками мягкий, певчий говорок.

— Заговорил! Я уж сомневаться начал, — седой переместился так, чтобы лежащий мог рассмотреть его в подробностях. Свежий, с проступившим румянцем, дерзкий. Волосы ещё белели старостью, но уже начинали маслиться, напитываться здоровыми хозяйскими соками. — Не боись. Сдюжу. Скоро отниму тебе другую руку. После отвару дам, чтобы в беспамятство не впал. Ты его примешь... все принимают. Терпеть — оно куда хуже. Как пообвыкнешься, отдашь мне моё, ногам очередь настанет. Головушка буйна напоследок. В ней — самая жизнь после сердца... Сам виноват, сотенный. Сам виноват, Ключимушка. Вспомнил бы про умишко, не совался, куда не след — пожил бы ещё малость. Докуки от тебя много. Вцепился в загривок, аки репей, да только сброшу я тебя. Навеки.

Наши дни

Антонова арифметика выливалась в покрытый цифрами и стрелками-закорючками ребус, более всего смахивающий на попытки сумасшедшего вычислить конец света за пять минут до отбоя по больнице. Логика, понятная только другу, заставляла Иванова с уважением посматривать на то стремительно носящийся по альбомному листу, то замирающий в нерешительности карандаш, выступая в роли адъютанта.

Поглощённому аналитикой призраку, без всякой системы, требовались показания, протоколы осмотра, рапорты выезжавших на места полицейских, распечатки телефонных звонков, снова протоколы.

Отчаявшись понять, что происходит, Сергей в полной тишине исполнял просьбы, из-за чего вскоре захватил львиную часть начальственного стола, раскладывая копии полицейских материалов по группам, для большего удобства.

Фрол Карпович подобное самоволие терпел, откинувшись на спинку кресла и читая свои бумаги на весу. Изредка сопел в знак недовольства.

***

— Есть! — через какое-то время вскрикнул Швец, довольно потрясая результатом письменных изысканий. — Разрешите доложить?

— Слушаю, — очередной документ лёг на стол чистой стороной кверху, во избежание прочтения посторонними. — Чего ты там надумал?

— Минимальный период между контактом с родственниками и обнаружением умершего подростка составляет один час десять минут. Речь идёт о девочке под логином Мира... Но данные из смартфона показывают, что этот отрезок можно сократить почти вдвое. Она проверяла соцсеть спустя полчаса после того, как её видела мать. У покойной имелась своя комната.

— И что? За сорок минут можно успеть многое.

— Совершенно верно. Только другой подросток, Лимон... Фрол Карпович, — с толикой виноватости сказал призрак. — Можно я буду логинами пользоваться, иначе в фамилиях с отчествами запутаемся. Нам же результат важен, а не точность?

— Дозволяю.

— Так вот, Лимон покончил с собой на балконе, так как собственного угла в двухкомнатной квартире не имел. Судя по фото с телом — утеплённом. В его случае зазор составляет один час пятьдесят минут. Родители спали после праздника. Сына не видели, но слышали, как он по квартире ходил. Точное время засёк отец, у кровати часы стоят. Проснулся, и вновь отрубился. Ну, вы знаете, как это бывает...

— Ближе к главному.

— Лимона нашли в уже порядком подстывшем виде. Согласно показаниям матери, обнаружившей сына, — тут он с натугой проглотил образовавшийся в горле ком, заодно прогоняя мысли о том, что пережила бедная женщина, — тело тактильно ощущалось как заметно похолодевшее.

Для шефа заключения подчинённого звучали неубедительно.

— Мёртвые завсегда прохладней живых. Тем паче, зима, балкон, горе материнское...

— Вполне допускаю, — Антон сосредоточенно потряс листом. — Только в графе «место работы» у неё указано: «Офтальмолог. Городская поликлиника №...» Она с врачебным образованием! Пусть и не профильным, патологоанатомическим, но базовые знания имеет. Их в обязательном порядке будущим врачам преподают.

— Зыбко.

— И снова согласен. Однако, сколько нужно минут и часов, чтобы умереть от отравления снотворным? Думаю, в каждом случае всё индивидуально. Зависит от множества параметров, включая объём принятых лекарств. Так вот! Лимон выпил лишь один блистер. Это явственно следует из протокола осмотра. Второй обнаружился в кармане. Так же один выпил Песец Красивый. Он ещё пару пилюль проглотил, из другого, а остальные под подушку сунул. Побоялись употреблять больше... Надеялись, что... да я без понятия, на что они надеялись, кретины малолетние! — прорвало Швеца. — Пройтись по краю или сыграть в аналог русской рулетки с самим собой?! У меня фантазии не хватает оправдания им искать! Но от упаковки снотворного умирают редко. Тем более, с такой скоростью.

Уставший от роли помощника Иванов шлёпнул ладонью по столу:

— Считаешь, таблетки с сюрпризом?

— Вскрытие покажет... А я бы проверил. По нашей линии.

— Ждите! — зло пробасил Фрол Карпович, исчезая. — Будут вам таблетки!

(*) Глубокий интернет — это скрытая группа веб-сайтов, доступная только через специализированные браузеры. Они используются для сохранения анонимности и приватности действий, совершаемых в интернете, — как законных, так и не очень

(**) Александр Корвин Гонсевский — государственный и военный деятель Великого княжества Литовского. Комендант Кремля с 1610 по 1612 год

(***) Охотник — (устаревшее) в данном случае синоним слова доброволец

Глава 8 Градоубийца

1609 — начало лета 1611 года

Сотник Ключима войны не видал, другим занимался. В те дни, когда народец бежал от разорения и по лесам прятался, ему доводилось беречь город от лихих людей, плодящихся как грибы после дождя да норовящих чинить разбой там, где поляк не дошёл.

Денно и нощно он со своей, теперь уже полусотней (другая половина ушла по государеву наказу в Москву), мотался по лесам с оврагами, выискивая, вынюхивая оголтелых от безвластья татей.

Пойманных наказывали: кого секли, кого вешали, кого связывали, забрасывая ровно хворост в телеги для перевоза на суд.

Мёртвых хоронили, ставя крест из двух палок. Их много попадалось. Знатного ли рода, сиволапых — тати резали всех, кто спешил укрыться под защитой древних городских стен или до кого могли дотянуться.

Оружных и сплочённых — тех не трогали. Пропускали, опасаясь получить отпор. А одиноких с отсталыми — без жалости крошили.

Летучие польские отряды тоже горе несли. Налегке кружили вдоль трактов, выискивая поживу. Мёртвых почти не обирали, разве что злато с серебром пускали по бездонным панским карманам. Иное брать воеводы ихние не велели, для сохранения лёгкости хода и бережения коней.

За гостей вражьих с сотника спрашивали особенно строго, не слушая оправданий. Хоть надвое разорвись, а вычисти родную землю. Но, сколь ни топали ногами вышние бояре, сколь ни брызгали слюной, отдавая наказы из палат светлых — полусотни для латания всех дыр не хватало. Как устоял, не поддался велениям отдать три десятка в стражники — сам плохо осознавал. А то бы совсем туго оставшимся пришлось. Ватаги разные случались.

И уходил Ключима от радеющих за град всегда пасмурный, туча тучей. Собирал своих, матерно рычал, ежели про роздых спрашивали, а после первым гнал в дождь, в метель, в зной.

Честно искал нелюдь страшную, по совести...

Про Заруду донесли давно. Пугали злобой, угнездившейся у него вместо сердца, сочиняли небылицы, от коих волосы вставали дыбом. Сотник им верил, только ловить изверга не спешил. Главарь ватаги озоровал туда, к Смоленску ближе. В здешние края не лез.

Всё поменялось, когда на берегу речки нашли убиенных. Мужики, бабы, детишки лежали внавалку. У каждого вспорото брюхо и вынуты внутренности. Лица разные, но все целые. Ни ударов, ни следов от удушения. Руки-ноги тоже в сохранности.

Зато кишки сложены отдельно, на берегу, в кучку. Промыты, порезаны мелко, будто стряпухой в котёл готовились. Кругом изрядно натоптано. Смрадно, пусто, мухи. Многое растащил дикий зверь.

Отдельно, саженях в десяти, девчушка. Подол задран, коса отрезана, промеж ног разрублено, в глотке дыра рваная. Рядом с ней — малец. Брат, наверное... Костром паленый, почти головешка.

В кустах два деда с молодухой. Убиты острым, без потрошения.

Верные сотнику люди крестились, отторгали съеденное, возносили молитвы, прося святых заступников о ниспослании прощения и себе, и умученным. Только Ключима не молился. Закусил губу, оглядел каждого усопшего, по локоть забираясь в пустые животы.

Искал, сам не знал, что. И не находил.

Только следы верёвочные. Связывали, стало быть...

Знающий в розыске подручный сообщил — тут лагерь стоял. Недолго, до дня. Две дюжины пеших с четырьмя телегами. Ушли на закат(*) мало не седмицу тому. Рассудив, в погоню решили не срываться, а послать дозоры по окрестным деревням, поспрошать, тех, кто из оставшихся есть.