Вадим Булаев – Два шага назад (страница 46)

— Я хороший сын, — проникновенно сказал он, задрав голову и уставившись в глаза детины. — И не люблю расстраивать маму. Но, когда выбрасывают мои вещи, тоже не люблю. Поэтому запомни. Если ты ещё раз посмеешь сюда войти — сломаю нос. Дотронешься до вещей — отрежу ухо. Выбросишь... да хоть мусор из мансарды — составляй завещание.

Мой первый номер в своих угрозах выглядел смешно. Не имелось в нём того самого, животного магнетизма хищника, способного довести до заикания лишь суровым взглядом, а физическая комплекция товарища более всего напоминала идущего на поправку дистрофика. И, вместе с тем, в его голосе отчётливо слышалось истинное безумие психопата, видящего перед собой жертву и неуклонно догоняющего её.

Те из граждан, кто поадекватнее, обычно таких сторонятся, здраво опасаясь получить проникающую рану под ребро или грязную драку. Те же, кому не хватает адреналина в крови, наоборот, провоцируют, чтобы по древнему обычаю самцов выяснить, кто сильнее и чья теперь это территория.

Кем был мужчина, адекватом или героическим недоумком — осталось тайной. С той стороны двери часто застучали, взволнованно требуя:

— Ведите себя прилично! Только не вздумайте мне подраться! Милый, — я вновь отметил, что Псих здесь не самый желанный гость. Мать заботилась о волосатике, но ни никак не о нём, — оставь их в покое. Я всё объясню.

Однако здоровяк начал входить в раж, поднимая руку для полновесной оплеухи. Вся его выкованная в спортзалах, продуманно-пропорциональная мощь так и вопила: «Да как этот прыщ, плевок подножный, посмел мне угрожать?!»

Не тут-то было. Мускулистая рука, не окончив подъём, рухнула вниз и стыдливо прижалась ладонью к паху.

— Ты чё?! — захрипел детина, со свистом глотая воздух. Съёжившийся, с выпученными от боли глазами и сжатыми коленями, словно он страшно хотел в туалет.

— Для памяти, — коротко объяснился сослуживец, виртуозно прокручивая в пальцах остро заточенный карандаш, запас которых всегда таскал в карманах. — Я тебе проткнул член. Слабенько. Продезинфицируешь, дня два походишь без секса, загниёт — проведаешь доктора... Не огорчайся. Другими органами поработаешь ради маминого удовольствия. И не вздумай её в наши досадные недоразумения впутывать, иначе я совсем разозлюсь. Что ещё... Пользуясь твоим вниманием, напоминаю о запрете трогать вещи в этом помещении. У тебя память в порядке?

— Да, — с куда меньшей храбростью, согнувшись от боли, выдал самозваный контролёр.

— Вообще сюда не поднимайся. Да. Так будет лучше, — дополнил рекомендацию Псих, проведя карандашом в воздухе вертикальную линию, больше походящую на разрез патологоанатома. — А теперь уходи.

Он распахнул дверь, бесцеремонно вытолкав на лестницу волосатого мужчину в шортах. Прямо в объятия молодящейся хозяйки дома. Та взвизгнула, увидев перекорёженного от боли милого, прижала ладони к щекам. Но осторожно — про маникюр дама не забывала ни на мгновение.

— Спокойной ночи, — ласково попрощался Псих, закрывая мансарду и брезгливо отбрасывая карандаш в угол. — Маяк, располагайся. И извини за столь неоднозначную гостеприимность. Мы пиццу закажем, настроение улучшится.

Есть мне действительно хотелось. Сэндвичи, проглоченные в ресторане поезда, особой сытости не принесли.

— Пиццу? — ощущая приток слюны, протянул я. — Классно. Только нам поесть вряд ли дадут. Этот типчик, — для большей убедительности указал на дверь, — сейчас копов вызовет по поводу членовредительства.

От буквальности крайне расхожего термина товарищ пришёл в весёлое расположение духа и показал большой палец, оценив случайную шутку.

— Не вызовет. Мама ему не разрешит. Дом — мой, всё что в доме — тоже моё. Если приедет полиция, как считаешь, кого станут слушать? Неизвестного, разгуливающего по чужой недвижимости почти в трусах или законного владельца, лишившегося кое-какого имущества?

— Так это всё твоё? — удивление вырвалось само собой.

— Моё. Комиксы — выгодный бизнес. Три года назад, мы продали старый дом, далеко отсюда, и я купил новый. Этот, — уточнил он, словно я не догадался. — Приехал из бригады, оформил. Мама не могла жить в старом после смерти папы. Шестнадцать месяцев продержалась, а потом попросила увезти куда-нибудь... Они любили друг друга, и каждая безделица или кружка с ложкой напоминала ей об отце.

— Ты настолько богат? — невоспитанно зациклившись на деньгах, уточнил я. Дом в приличном пригороде столицы попросту не может стоить дёшево, тем более, с таким ремонтом.

— Да, — просто ответил художник. — У меня очень великолепный агент. Он продаёт комиксы и здесь, и в других мирах. Защищает авторское право, следит за процентами от использования моих персонажей в рекламе... И хочу сказать про внешний вид мамы, не дающий тебе покоя. Я вижу, как у тебя в голове не укладывается эта банальность и как тебя тянет спросить, но ты стесняешься... Мама, чтобы успокоиться, прошла курс омоложения. Сделала косметологические операции. Решила пожить для себя.

В последней фразе чувствовалась неприкрытая грусть и истинная, всепрощающая сыновья любовь.

— Дела, — растерянно пробормотал я, не понимая, как бы сам отреагировал, если бы моя мать завела молодого любовника и жила с ним в моём доме. Обозвал бы выжившей из ума? Или засунул бы своё мнение куда подальше?

— Ничего плохого, — заверил Псих. — Я с удовольствием оплатил все процедуры и очень доволен, что она не сама в четырёх стенах и получает стороннее внимание. Честно-честно. Мама всю жизнь была верной женой и, с недавних пор, имеет право на личную свободу. У неё вторая молодость... Наверное, — тяжкий вздох пронёсся по мансарде, — мы им романтический вечер испортили.

— А что, в прошлый приезд этого здоровилы не было?

— Другой был. Но он в мои вещи не лез. И не выбрасывал. Я их разобрать после переезда не успел, так и стоят... Мы дом условно поделили. Для удобства. Этот этаж — мой, ниже — её... Мама меня стесняется. Она после траура и клиник красоты ощущает себя молодой, эффектной, свободной. А тут я, — первый номер провёл пальцами по плеши, намекая на свой далеко не юношеский возраст. — Огорчительно получилось.

Надо же, он ещё и вину испытывает... А ведь мать его даже по имени не назвала. Так бы хоть узнал, как Психа на гражданке величали.

Наше общение заходило куда-то не туда. Копание во внутрисемейных отношениях, как и в моральных устоях чужой матери — пошло. Все мы не ангелы.

— Тогда на кой тебе «Титан» сдался? — я искренне не понимал, для чего товарищу казарма и война. — При таких доходах? Сиди, рисуй дома под кофеёк. Все удобства.

— Там проще. Там понятнее. Там никто не тыкает непохожестью на других.

Спрятался, значит... От внешнего мира укрылся. При его наклонностях и бзиках — логичнейший выбор. Карандаш в детородном органе здоровяка тому пример. Я до такого применения рисовальной принадлежности даже за деньги бы не додумался.

Пальцы сослуживца запрыгали по экрану извлечённого из кармана коммуникатора.

— Ты с чем пиццу любишь?

— С сыром.

— И я... Оформляем доставку, кушаем, организовываемся, и едем.

— Куда?

— Как уговаривались, ставки повышать. Вещи тут оставим.

***

Заказав пиццу, Псих, покосившись на запертую дверь, подошёл к большой коробке у стены. Посмотрел на неё, пнул ногой.

— Маяк, принеси стулья.

Упомянутые предметы мебели имелись в изобилии, расставленные в совершенном беспорядке среди замершего в ожидании хозяев барахла. Взяв ближайшие, я пододвинул один к товарищу, рядом поставил другой и поинтересовался:

— Так нормально?

— Сойдёт. Присаживайся.

Сняв крышку с коробки, он бесцеремонно вынул и бросил на пол несколько стопок хранившихся в ней рубашек, брюк, свитеров.

— Во! — палец добровольца-художника указал на подобие покрывала, выглянувшего из-под одежды. — Гляди!

Отбросив край в сторону, товарищ с серьёзнейшей гримасой фокусника извлёк из-под тряпки армейскую винтовку без магазина.

Не удержавшись, я откинул другой край.

Ещё винтовка, пистолеты, пачки патронов, бронежилет, незнакомые упаковки армейского вида... Обалдеть!

— Откуда такой арсенал?

— Оттуда. С линии соприкосновения, — ответил Псих, сноровисто осматривая взятую винтовку. — При любых активных боевых действиях всегда полно оружия. Не важно, нашего или вражеского. И его физически невозможно учесть. Не до того. Наступаем или отступаем... Потому желающие собирают, прячут, всеми правдами и неправдами переправляют в глубокий тыл. Я — не исключение.

— Но зачем? Ты что, воевать собрался?

Судя по мелькнувшей на губах товарища ухмылке, я брякнул глупость.

— К оружию привыкаешь, — откладывая «Эмку» и принимаясь за пистолет, произнёс первый номер. — Оно становится частью тебя. Гарантом того, что ты не пустое место и всегда можешь дать отпор любому. Да, ты его сдаёшь на хранение при ротации, но сам факт, что ты не с голыми руками — в некотором роде греет душу. И от того тянет себя обезопасить на будущее. Знать, что что бы ни случилось — ты можешь взять привычную винтовку или... да не важно, и отстоять свои права и интересы. А ещё оружие можно с выгодой продать, если имеешь нужные связи. Да. Или просто доставать по вечерам и любоваться, млея от суровости обводов и запаха смазки. Таких извращенцев тоже полно.

Для меня эта лекция осталась малопонятной. Я никогда особо не фанател от армейского железа, оставаясь равнодушным даже к ножам. Ну что для меня винтовка? Стреляющий механизм, требующий постоянного ухода. Лишняя тяжесть на плече, с которой приходится мириться по понятным причинам. А нож? Острая полоса определённой формы, разновидность бытового инструмента, не более. Изгибы клинка, нюансы заточки, крепость стали и удобство рукоятки не вызывали внутри положенного мужчине восторга и трепета. Режет — и достаточно.