Vadim Bochkow – Эхо погибшего мира (страница 2)

Теперь она рисовала эту сцену снова и снова, пытаясь найти способ сказать ему то, что не смогла сказать тогда. Её кисть создавала образы слов, которые она никогда не произносила вслух: "Прости меня, папа. Прости, что была такой обузой. Прости, что не смогла быть дочерью, которую ты заслуживал".

Слёзы капали на палитру, смешиваясь с красками и создавая новые оттенки печали. Аня не пыталась их остановить – слёзы были частью её искусства, солью, которая делала цвета более яркими и настоящими.

Внезапно она почувствовала вибрацию в полу – кто-то шёл по галерее. Аня замерла, кисть застыла в воздухе. В её мире звуков не было, но вибрации были её языком опасности. Тяжёлые шаги. Мужчина. Идёт медленно, осторожно. Возможно, не враг, но и не друг.

Она быстро спрятала свои работы за обломки упавшей колонны и взяла в руки осколок разбитого стекла. Её пальцы сжались вокруг импровизированного оружия так крепко, что стекло впилось в кожу, но она не отпустила. В этом мире доверие было роскошью, которую она не могла себе позволить.

Но шаги удалились, и вибрации стихли. Кто бы это ни был, он не нашёл её убежище. Аня медленно выдохнула и вернулась к своей работе. Искусство было единственным, что осталось у неё от человечности. Единственным способом говорить в мире, который перестал слушать.

* * *

В торговом районе на другом конце города Данте Миллер поправлял галстук пластикового манекена с заботливостью хирурга. Витрина магазина мужской одежды стала его гостиной, а манекены – его семьёй. У каждого было имя, история, любимый цвет. Эта была Элисон, и она работала секретарём в большой компании до того, как мир закончился.

– Элисон, дорогая, ты сегодня особенно красиво выглядишь, – сказал Данте, его голос был мягким и искренним. – Этот синий цвет действительно подходит к твоим глазам. Хотя я знаю, что у тебя нет глаз, но если бы были, они были бы голубыми, как летнее небо.

Он отступил, чтобы оценить свою работу, и улыбнулся с детской гордостью. Элисон выглядела респектабельно в своём деловом костюме, готовой к встрече с клиентами или романтическому ужину. Данте любил представлять, что у его друзей-манекенов есть жизни, полные радости и любви, где нет места одиночеству и страху.

– Знаешь, Элисон, – продолжил он, садясь на пол перед витриной, – я сегодня видел собаку. Рыжую, как морковка. Она была очень худая, но всё ещё виляла хвостом, когда увидела меня. Я дал ей половину своего завтрака. Ты бы тоже так поступила, правда? Ты же добрая.

Данте достал из кармана кусок хлеба и начал его есть, медленно жуя каждый кусочек. Еда была драгоценностью, которую нужно было ценить. В учреждении, где он вырос, еда была скудной и безвкусной, но всегда была. Теперь каждый кусок хлеба был даром, за который нужно благодарить.

– Помнишь, как мы говорили о семьях? – спросил он Элисон, наклонив голову набок. – Ты говорила, что семья – это не только люди, которые родили тебя. Семья – это те, кто заботится о тебе и кого ты любишь. Значит, мы с вами, ребята, тоже семья, правда?

Он посмотрел на других манекенов в витрине. Рядом с Элисон стоял Роберт – солидный мужчина в костюме-тройке, который, по мнению Данте, был банкиром и очень любил свою жену. Чуть дальше располагалась Мария – молодая женщина в ярком платье, которая мечтала стать танцовщицей. И наконец, в углу витрины стоял маленький манекен-ребёнок по имени Тимми, который любил мороженое и боялся темноты.

– Роберт, ты сегодня молчаливый, – заметил Данте. – У тебя что-то случилось на работе? Знаешь, иногда деньги – это не самое важное. Важнее быть хорошим человеком.

Данте встал и подошёл к манекену поближе. На его пластиковом лице была трещина – небольшая, но заметная. Данте нахмурился с беспокойством.

– О нет, Роберт, ты поранился! – воскликнул он, осторожно проводя пальцем по трещине. – Как это случилось? Кто-то тебя обидел?

Он знал, что манекены не могли отвечать, но иногда ему казалось, что он видит ответы в их пластиковых глазах. Роберт был грустным – Данте был в этом уверен. Может быть, он скучал по своей жене. Или боялся, что его банк обанкротится.

– Не переживай, дружище, – сказал Данте, обнимая манекена за плечи. – Я позабочусь о тебе. Мы найдём способ починить твоё лицо. А пока ты можешь носить шляпу – она скроет трещину, и ты снова будешь красивым.

Он подошёл к прилавку и нашёл элегантную фетровую шляпу. Осторожно надел её на голову Роберта, отрегулировав угол наклона так, чтобы она скрывала повреждение.

– Вот так намного лучше! – сказал Данте, хлопая в ладоши. – Теперь ты выглядишь как настоящий джентльмен. Элисон, посмотри, как красиво выглядит Роберт в шляпе!

Внезапно он услышал звук разбивающегося стекла где-то неподалёку. Данте насторожился, его детское лицо исказилось от беспокойства. Он знал, что в мире есть плохие люди – те, кто причиняет боль другим ради развлечения или наживы. В учреждении он встречал таких людей, и они всегда пугали его.

– Не волнуйтесь, – прошептал он своим пластиковым друзьям. – Я вас защищу. Мы же семья, правда? А семья должна заботиться друг о друге.

Он тихо пробрался к задней части магазина, где нашёл старую бейсбольную биту. Данте никогда никого не бил и надеялся, что никогда не придётся, но он знал, что иногда нужно быть сильным, чтобы защитить тех, кого любишь.

Звуки стихли, и Данте осторожно вернулся к своим друзьям. Они стояли на тех же местах, невозмутимые и терпеливые, как всегда. Их постоянство успокаивало его. В мире, где всё менялось каждый день, где люди исчезали без следа, а здания рушились как карточные домики, его пластиковая семья была единственной константой.

– Я думаю, сегодня мы устроим пикник, – объявил он, его настроение снова стало светлым. – Я принесу одеяло, а мы представим, что у нас есть бутерброды и лимонад. Мария, ты принесёшь свою любимую музыку, а Тимми – свои игрушки. Будет замечательно!

* * *

Тем временем в больнице Лейла закончила анализ очередного образца и откинулась на спинку стула. Результаты были обескураживающими – вирус продолжал мутировать с пугающей скоростью, адаптируясь к каждому потенциальному лечению быстрее, чем она могла их разработать. Это было похоже на игру в шахматы с противником, который мог видеть на десять ходов вперёд.

Она посмотрела на фотографию Алексея и почувствовала, как внутри неё что-то ломается. Не в первый раз, но каждый раз это было болезненно, как первый.

– Я не знаю, что делать дальше, – призналась она. – Каждый путь, который я исследую, ведёт в тупик. Каждая теория разбивается о реальность. Может быть, это безнадёжно. Может быть, мир действительно кончился, и я просто не хочу это признать.

Её руки дрожали, когда она готовила следующий образец. Это была кровь ребёнка – не старше пяти лет, судя по размеру клеток. Лейла знала, что не должна думать о том, чьи это клетки, как звали этого ребёнка, какие у него были мечты. Наука требовала объективности. Но человечность требовала памяти.

– Прости меня, малыш, – прошептала она, как делала всегда. – Надеюсь, твоя смерть поможет спасти других детей. Надеюсь, что ты не умер напрасно.

В соседнем продуктовом магазине Марк нашёл ещё одну находку – запечатанную банку детского питания. Он долго держал её в руках, рассматривая яркую картинку с улыбающимся младенцем на этикетке. Этот младенец напомнил ему о другом ребёнке – том, которого он убил в афганской деревне. Ребёнок был не старше двух лет, он прятался за юбкой матери, когда Марк вошёл в дом.

– Боже, – прошептал он, сжимая банку так крепко, что металл деформировался под его пальцами. – Что я за чудовище?

Но голод был сильнее вины. Марк открыл банку и начал есть, каждая ложка была актом самоотвращения и необходимости. Еда была безвкусной, но питательной. Он ел и плакал одновременно, слёзы смешивались с детским питанием, создавая солёный привкус раскаяния.

В художественной галерее Аня закончила портрет матери и начала новую работу – автопортрет. Она рисовала себя такой, какой видела в зеркале каждое утро: худой, испуганной, одинокой. Но в её глазах на портрете была искра – что-то, что говорило о том, что несмотря на всё, она всё ещё была жива, всё ещё была способна создавать красоту.

– Я не сдамся, – беззвучно сказала она своему отражению на холсте. – Пока я могу держать кисть, пока у меня есть краски, я буду рассказывать истории. Я буду помнить тех, кого потеряла. Я буду создавать мир, где они всё ещё живы.

А в торговом районе Данте устроил воображаемый пикник со своими пластиковыми друзьями. Он расстелил на полу старое одеяло, которое нашёл в кладовке, и расставил манекенов вокруг него. Элисон сидела рядом с Робертом, держа его за руку. Мария играла с Тимми, а Данте рассказывал им истории о мире, который существовал только в его воображении – мире, где никто не болел, никто не умирал, и каждый день был полон радости и смеха.

– И тогда принцесса поцеловала лягушку, – рассказывал он, – и лягушка превратилась в прекрасного принца. Они поженились и жили долго и счастливо. Как вы думаете, такое возможно в реальной жизни?

Он посмотрел на своих друзей, ожидая ответа, который никогда не придёт. Но в его глазах всё ещё теплилась надежда – детская, наивная, но искренняя вера в то, что сказки могут сбываться.