Вадим Бочков – Код доступа к вдохновению (страница 5)

Максим стоял в тени, и Илья почти забыл, что его старый друг всё ещё здесь.

– Первое погружение всегда… интенсивно, – произнёс Максим. Его голос был таким же пустым, как его глаза, но в нём звучало что-то, что могло быть предупреждением или завистью. – Но потом вы поймёте. Вы увидите, почему мы это делаем.

Алиса кивнула, словно Максим только что подтвердил то, что она уже знала.

– Мы начнём с мягкого введения, – сказала она, указывая на один из пустых резервуаров. – Уличный музыкант. Недавно умер. Его эмоции остались ясными, его восприятие страдания имеет… художественное качество. Он может вас вдохновить. Или не вдохновить. Это зависит от того, насколько глубоко вы готовы погрузиться.

– Недавно умер? – спросил Илья. – Как вы… как вы можете получить доступ к сознанию умерших?

– Сознание может быть преходящей вещью, зависящей от активной нейрологической функции, – ответила Алиса с той же деловитостью, с которой говорила о погоде. – Но данные сознания остаются. Эмоциональный отпечаток, кристаллизованный узор переживания – это можно сохранить, обработать, передать. Различие между сознанием и его информационной моделью становится теоретическим. А если различие теоретическое, то оно едва ли имеет значение.

Логика была железной. Логика была бесстыдной. И Илья понимал, что он готов, готов решить, что различие не имеет значения, потому что различие было единственным препятствием между ним и тем, что его спасёт.

-–

Техники появились, словно их вызвала сама Алиса своим молчаливым желанием. Они были молоды, вероятно, лет двадцати с небольшим, с лицами, выражающими отсутствие суждения. Они двигались с практикованной эффективностью людей, выполнивших эту процедуру сотни раз. Их компетентность была одновременно успокаивающей и ужасающей – успокаивающей, потому что предполагала установленный протокол, означала, что он не первый, и, следовательно, не первый, кто потенциально это переживает; ужасающей, потому что та же компетентность предполагала, что многие, многие прошли через это.

Алиса смотрела с выражением, которое могло быть удовлетворением. Было что-то хищническое в её взгляде, но хищничество было изысканным, безупречным, выраженным через признание, а не через угрозу. Она наблюдала за тем, что предвидела, что соответствовало её прогнозам, и его соответствие её ожиданиям создавало удовлетворение, почти материнское.

Максим стоял в тени, ждал.

– Раздевайтесь, – сказала Алиса. – Ткань может помешать прохождению сигнала.

Илья начал раздеваться, его движения были механическими, словно он смотрел на своё тело со стороны, словно физическая оболочка была материальным объектом, требующим перемещения и перестановки. Его кожа вздрогнула от прохладного воздуха камеры – инстинктивный ответ уязвимости, физическое признание того, что он убирает барьеры, обычно отделяющие его внутренний мир от внешнего.

Техники не смотрели на него, пока он раздевался, не из скромности, но из профессионализма, из того, что эта сцена была для них настолько рутинной, настолько лишена эротического содержания, что взгляд был бы излишним. Их безразличие было своей собственной формой насилия.

Он ступил в резервуар, и первое ощущение было дезориентирующим. Вода внутри была ни горячей, ни холодной, но точно температуры его собственного тела – отсутствие ощущения становилось его собственным ощущением, разновидностью сенсорной депривации, более дезориентирующей, чем если бы вода была активно неудобной. Тело плавало естественно, его плотность была идеально откалибрована под удельный вес жидкости. Он лежал на спине, и сознание испытало момент дезориентации, когда граница между телом и водой стала неопределённой.

Техники двигались с отработанной эффективностью, прикрепляя электроды. На висках они были холодны сначала, потом согрелись до температуры тела. На запястья. На грудь, над сердцем, словно они хотели контролировать не только его мозг, но и источник жизни. Каждое прикрепление было малым нарушением, точкой контакта, где граница между внутренним и внешним становилась предметом переговоров. Электроды несли груз намерения – они не были пассивными датчиками, но активными шлюзами, готовыми облегчить передачу сознания.

Голос Алисы достиг его сверху, вибрируя сквозь воду, звуча так, словно она говорила через усиленную систему, хотя её губы едва двигались.

– Дышите, – приказала она. – Позвольте границе между «я» и «другим» растворяться. Позвольте себе стать проницаемым для опыта. Сопротивление только увеличивает боль. Принятие превращает её в красоту.

Илья дышал. Вода была чистой, насыщенной кислородом, предназначенной для облегчения процесса, а не сопротивления. Когда он дышал, граница между «я» и «другим» начинала размягчаться. Он чувствовал, что начинает распадаться, что его структура растворяется в воде, что то, что он думал, что он есть, медленно теряет форму и становится чем-то более текучим, более проницаемым.

-–

Погружение началось как шёпот, как едва слышимый голос, зовущий его по имени из темноты. Потом оно стало потопом.

Вдруг Илья больше не был Ильёй.

Он был человеком по имени Дима, пятидесяти трёх лет, скрипка зажата в руках, которые дрожали от возраста и холода и чего-то ещё, чего-то более глубокого. Он стоял во дворе музея Есенина в сером московском полдне – того типа полдня, которых много в московскую зиму: ни полностью тёмный, ни истинно светлый, но существующий в постоянных сумерках. Его концертные залы когда-то были полны людей, приходивших слушать его игру. Потом они постепенно исчезли, пока зал не опустел, и в последнюю ночь, когда он играл перед пустотой, он понял, что его жизнь была ошибкой, что его предназначение было какой-то косметической ошибкой в архитектуре вселенной.

Но Илья не просто видел глазами Димы. Он не просто получал доступ к его сенсорным данным. Он чувствовал сознанием Димы. Он пробовал горечь во рту Димы – отчасти от дешёвой водки, выпитой часами ранее в попытке подавить дрожь в руках, отчасти от особого вкуса отчаяния, который приходит от наблюдения мира, игнорирующего твою красоту, твою артистичность, твоё фундаментальное человеческое существование на протяжении целой жизни.

Он чувствовал дрожь в руках Димы – отчасти от возраста, опустошившего физическую инфраструктуру, отчасти от холода, проникшего так глубоко в кости, что тепло ощущалось как память о чьей-то чужой жизни, отчасти от знания, что он прожил целую жизнь невидимым и умрёт невидимым же. Это знание не несло веса легального принятия. Оно несло вес текущего, активного предательства вселенной, которая создала красоту внутри него, но не создала зрителей для этой красоты.

Но когда Дима играл, что-то смещалось.

Скрипка пела – настоящим образом пела – и на мгновение, мгновение, которое тянулось в вечность в опыте Ильи, страдание Димы преобразовывалось во что-то трансцендентное. Преобразование не было полным, не всеобъемлющим, не фантазией о спасении через искусство, формирующей основную мифологию творческого устремления. Вместо этого оно было частичным, временным, кратким переформатированием боли во что-то, с чем можно жить, потому что это красиво.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.