Вадим Бескровный – Дурные намерения (страница 20)

Гена заказал ещё рома с колой.

Психолог предлагал представить себе несколько кусочков сыра, положенных один на другой. На кусочках множество дырочек. Дырочки — это человеческие проблемы. Занозы повседневности. Ты решаешь одну проблему, потом появляется другая. Ты решаешь их по мере поступления. Но вот беда: проблемы не приходят по одной. Дырочки в кусочках сыра накладываются одна на другую, образуя ямку.

В эту ямку провалился Гена, когда он вышел с работы на прогретую как бойлер парковку, и до него дошло. Все проблемы отошли на задний план, перестали существовать, когда он увидел детей, марширующих вдоль парковки и в голос напевающих какую-то песню — детей пришкольного лагеря. В этот момент он понял, что весь день ошибочно полагал, будто его младший сын в детском саду.

Психолог рассказывал про функции мозга, оперируя такими терминами, как префронтальный кортекс и гиппокамп. Эти функции мозга отвечают за сложные действия: планирование дня, решение проблем, расстановка приоритетов. Гена запомнил эти термины, потому что цеплялся за них, как за спасительную соломинку для себя самого.

— Но, — говорил психолог, — существуют ещё и базальные ганглии — тупые, но эффективные функции выполнения рутинных дел. Они, например, помогают вести машину, когда тебя парят проблемами по телефону.

— В стрессовых ситуациях, — объяснял психолог, — базальные ганглии ослабляют участки мозга, функционирующие на более высоком уровне, приближая нас к животным. Инстинкты Гены днём забыли про сына, решая сложные рабочие вопросы, вечером же они вырвались на свободу.

Гена преодолевал парковку прыжками. Он не помнил, кричал ли он что-нибудь или нет, но отчего-то запомнил испуганно смотрящих на него детей из пришкольного лагеря. Гена молил Бога, любого Бога, чтобы его сынок был в детском саду. Он помнил, что в тот момент, когда он доставал ключи от машины, зазвонил телефон. Он помнил, как уронил ключи, поднял их, нажал кнопку на ремоуте, открыл дверь машины.

Психолог утверждал: «Ты не виноват. Дырочки сыра оказались ровно одна над другой, образуя сквозную брешь. Твоя система рухнула».

В тот момент Гене хотелось вскочить с кресла и крикнуть: «Какие, нахрен, дырочки? Чтобы вы почувствовали, доктор, зная, что ваш ребёнок медленно испёкся под жарким июньским солнцем, пристёгнутый к этому грёбанному детскому креслу? Зная, что он выдёргивал себе волосы, пытаясь одной болью заменить другую? О каких сраных ганглиях вы мне трёте?»

Гена не мог точно вспомнить, но он был уверен, что орал как раненый зверь на всю парковку. Детвора, весело певшая хором песенку, куда-то вмиг испарилась. Память избирательна, она любит держать в голове самые невероятные вещи. Гена помнил, как отстегнул малыша от кресла, даже не думая. Ганглии справились за него. Он помнил странно восковое личико ребёнка, как будто он держал в руках куклу, а не человеческое тело.

Его сознание раздвоилось: один Гена боролся с паникой внутри себя, второй же смотрел на ситуацию со стороны и вспоминал основы спасения человеческой жизни. Он рухнул задницей на асфальт, держа малыша перед собой, собираясь сделать ему искусственное дыхание. Так, как учили его в школе милиции. Когда он вдыхал ребёнку воздух в рот или делал массаж сердца, он превращался в профессионала. Когда он отрывался от сына, чтобы набрать воздух в грудь, из него извергался жуткий, непередаваемый вопль.

Гена допил ром с колой и заказал ещё выпивки.

Всё остальное он помнил смутно. Он был погружен в состояние кататонии достаточно долго, чтобы пропустить несколько дней своей жизни.

Позже Гена выяснил, что его мучения на этом не закончились.

«Нижняя часть тела была красно-сиреневой», — вещал на суде судмедэксперт, показывая что бывает когда некомпетентный папаша забывает ребёнка в машине. Каждое его слово было брошенным в Гену камнем, так он это ощущал. «Зелёные пятна в области живота»… «поражение внутренних органов»… «кожа отслаивалась»… «внутренняя температура достигла 43 градусов по Цельсию»… «смерть от гипертермии».

Перечисление фактов стало перечнем совершённых Геной преступлений. И самым страшным преступлением стало то, что это была не мгновенная смерть для Георгия Геннадьевича Геннадьева. Он долго и мучительно заживо сжаривался в огромном чёрном автомобиле. Он даже смог несколько раз запустить сигнализацию.

Сторона защиты тоже не осталась в накладе и продемонстрировала видеоролик, снятый очевидцем на мобильный телефон. Очевидец, следуя своему гражданскому долгу, передал видео адвокату. Гена не понаслышке знал, как с фактами смерти работают в полиции, прокуратуре, адвокатуре или, например, в страховых компаниях.

«Что мы знаем о сухих фактах?» — спрашивал преподаватель криминалистики в школе милиции и тут же отвечал. — «Мы знаем, что они сухие».

На видео Гена, сидящий на асфальте, во всю мощь своих лёгких орёт: «БОЖЕ, НЕ-Е-ЕТ!» Потом он наклоняется над ребёнком, потом набирает воздуха и снова орёт. Гена и представить не мог, что очевидец, снимающий его на камеру и не попытавшийся помочь, стоял так близко.

Людская молва, особенно в маленьком, пусть и курортном городке, распространяется со скоростью лесного пожара. Смерть ребёнка стало резонансным в городе, в котором самым тяжёлым преступлением был угон мусороуборочной машины двумя туристами в 2013 году.

Психолог, к которому ходил Геннадий с супругой, сказал, что людская реакция это «пенящаяся травля». Такую же терминологию использовали журналисты. Гена догадывался, что их психолог общался ещё и с журналистами.

«Некоторые думают: «Окей, я понимаю, можно забыть ребёнка на две минуты, но не на шесть же часов! Они совершенно не понимают, что в голове родителя существует чёткое осознание того, что они отвезли ребёнка в ясли или садик — они уверены, что ребёнок счастлив и окружён заботой. Когда твой мозг так считает, он не беспокоится и не норовит проверить, где же ребёнок — до конца дня», — вещали региональные телеканалы, пытаясь сбить потоки людской ненависти в отношении заклеймённого отца.

Помогало не очень.

Гену осудили по 125 статье Уголовного Кодекса «Оставление в опасности» и приговорили к обязательным работам. С работы его не уволили, друзья от него не отвернулись, жена не ушла. Страшным местом оказались комментарии в интернете. Самым страшным местом оказались базальные ганглии — они вновь и вновь возвращали Гену на парковку между его работой и РЭО ГИБДД.

Спустя восемь месяцев после смерти сына, Гена попытался узнать, существует ли государственный орган, ведущий страшную статистику. Такого органа не оказалось, но он познакомился с женщиной, собирающей данные о детских смертях в автокатастрофах. Её общество было некоммерческим, существовало на добровольных началах и финансировали его пожертвованиями. Основной целью общества было донести до автовладельцев факт того, что автомобиль является средством повышенной опасности.

В Москву Гена ехать не стал и связался с директором общества по Скайпу. Маленькая женщина с суровым лицом в очках из роговой оправы смотрела на беду Гены объективно: она была сурова, но не травила и не грозила отрезать ему член и запереть в духовку.

Но, как позже решил Гена, она специально разговаривала с ним на фоне фотоколлажа, на котором были сфотографированы двух и трёх летние малыши, держащие руку с пальчиками, как бы говоря «Мне уже два» или «Мне уже три». Женщина, представившаяся Мариной, ничего не сказала по поводу фотографий, но Гена понимал, что они попали к ней не просто так.

Она рассказывала Гене, что пытается лоббировать правительство принять закон, требующий установку сенсоров на задние сиденья автомобилей — сенсоров, которые заверещат в случае, если вес ребёнка останется неизменным после того, как в машине выключат двигатель. Она рассказывала, что её западные коллеги занимаются тем же. Основными проблемами выпуска этого устройства были, как водится, юридическими и экономическими.

Юристы компаний давили на чудовищные судебные издержки, в случае, если устройство откажет, и забытый родителями в машине ребёнок пострадает или умрёт. Маркетологи же провели исследование и пришли к выводу, что такое устройство никто не купит: люди думают, что подобное с ними никогда не случится.

Гена вспоминал слова психолога, который пытался научить их с супругой избегать травли: «Мы все уязвимы, но никто не хочет, чтобы ему об этом напоминали. Мы хотим верить в понятный, контролируемый, не угрожающий мир, где всё будет хорошо, постольку поскольку ты играешь по правилам. Поэтому когда нечто подобное случается с другими, нам необходимо отделить их от себя. Мы не хотим иметь с ними ничего общего, и тот факт, что мы можем быть в чём-то на них похожи, приводит нас в ужас. Поэтому мы делаем из них монстров».

Тут он попал в точку. Гена чувствовал себя монстром.

Марина же нашла формулировку, которая больше успокоила сердце Геннадия, чем все консультации у психолога. «Это случай провала памяти», — сказал она. — «Но не провала любви».

Гена заказал очередную порцию колы с ромом. Он чувствовал себя уже изрядно пьяным, но воспоминания не давали покоя. Допив коктейль, он встал с барного табурета и поплёлся к выходу. Ноги не слушались, да и в голове шумело.