Вадим Агарев – Совок 2 (страница 4)

Локтионов напряженно слушал и при упоминании о номерах, машинально кивнул. Все-таки хорошо иметь дело с профессионалом, и понимание есть, и необходимая заначка нужных аксессуаров всегда найдется. Наверняка, как и у меня в той жизни, да и у любого толкового опера, у него есть оперативные номера. И, уверен, что это не те, за которые он расписался. Тырить знаки с машин, которыми пользуются люди, я не буду. Не то, чтобы людей жалко, просто лишний риск ни к чему.

— Завтра к вечеру найду я машину, — старшой еще больше напрягся и задал мучавший его вопрос, — Оружие у тебя есть?

— А зачем нам оружие? — сделал я удивленное лицо, — Чать не преступники какие мы с тобой, Михалыч! Нам не надо никакого оружия. Доброе слово и есть наше оружие, Михалыч!

Я сейчас, действительно, не шутил и не лукавил. Потому что не собирался я применять никакого оружия. Это я еще вчера решил, когда лицо Сони простыней накрыли. Без оружия обойдусь. Если только совсем немного ножиком. Для большей искренности в ответах. Уж больно много вопросов у меня накопилось.

— Сергей, ты не горячись! Я все понимаю, херово тебе, но ты все-же голову не теряй! — в глазах Локтионова проявилось участие, — Я это к тому, что есть наган и «Вальтер». Наган старенький, но к нему патроны есть. А к «Вальтеру» всего полтора магазина. Там патроны немецкие, найти трудно, — битый жизнью, женой и системой язвенник смотрел на меня как на свою собаку, у которой отказали ноги, но ее жалко усыпить.

— Херово. Ты, майор, даже помыслить не можешь, как херово! Только ты не беспокойся, я знаю, что говорю и, что делаю. А стволы не нужны, ты их даже не доставай из своих захоронок, мы так все сделаем. Ты лучше машиной озаботься.

Михалыч смотрел на меня, словно впервые видел и я чувствовал, что он хочет, но стесняется меня о чем-то спросить. Я даже знал, о чем, но помогать ему не хотел и пожелав выздоровления, пошел на выход.

На разводе Слон впервые забыл обо мне. Разгильдяям и волокитчикам доставалось на орехи по первое число, но привычное уже глумление в мою сторону, сегодня меня минуло. После завершения совещания ученые инспектора второй смены потянулись на выход. Встал со своего стульчика и я.

— Корнеев, ты останься пока! — глядя куда-то в сторону селектора, скомандовал Слон.

Не имея ни малейшего желания нарываться на препирательства и, как их следствие, на нудные нравоучения, я покорно замер, уставившись в носки своих ботинок.

Дождавшись, когда за последним инспектором закроется дверь, Слон поднялся с места и обойдя свой стол, а потом меня, подошел к двери и повернул барашек.

Вернувшись на место, он достал откуда-то снизу бутылку и два стакана. Потом пошарил в ящике стола и высыпал перед собой несколько карамелек.

— Садись, чего, стоишь, как не родной? — как-то бесцветно позвал Тарасов. — Закусить вот только нечем, уж ты, Корнеев, не обессудь, — ткнул он пальцем в «дунькину радость».

Пока я садился на щекаевский стул, он налил из бутылки по почти полному стакану. Обойдя свой стол, майор сел напротив. Стакан он поставил передо мной.

— Ладно, Сергей, ты только не думай, что только ты такой несчастный. Я дочь год назад схоронил. Рак. Тоже думал, что жизнь кончилась, а видишь, живу, — как-то без особой радости и все так же бесцветно улыбнулся Слон.

— Царствие ей небесное! — непонятно кому пожелал мой прямой начальник и крупными глотками выпил из своего стакана.

Выпил и я, думая, насколько несправедливая эта штука, под названием жизнь. Если бы поживший полной событиями зрелый мужик не воскрес в новом ментовском теле, то молодая, здоровая и очень красивая Соня, сейчас бы чему-то улыбалась. Или не улыбалась, но все равно, была бы жива. Но вот я здесь, живой и пью за ее уход из жизни.

— Эй! Ты чего?! — наклонившийся над столом Тарасов, с тревогой заглядывал мне в глаза. — Ты вот, что. Ты сейчас домой иди. Ты ведь у Валерки квартируешь? Вот и хорошо, я сейчас скажу, тебя отвезут, — он разлил остатки и опять получилось почти по стакану.

Опять выпили молча.

— И вот, что, Сергей, ты на этой неделе в оружейку не ходи, я там сказал, чтобы пистолет тебе не выдавали. А на службу через три дня выйдешь. Если что, потом подойдешь, я тебе рапорта на продление материалов подпишу. Иди, мне еще работать надо…

Глава 3

Нет, Лева, ты сейчас неправ, — сложив на столе руки, тихо и без выражения произнесла Левенштейн, — Не виноват этот мальчик в смерти нашей Сонечки.

— Она жила бы! О чем ты говоришь, Пана! Если бы не он, она сейчас была бы живая! — еще три дня назад, недовольно морщившийся в присутствии дымящей сестры профессор, добивал последнюю папиросу из пачки.

— Была бы я нормальной бабой, я бы наверное, тоже так думала, но… Ты ведь знаешь, я не всю войну в аппарате Мехлиса в Москве просидела. И свои первые два ордена я получила, когда еще работала в минском подполье. Быть может, поэтому я жизнь вижу немножечко по-другому, чем ты. Ведь ты же прекрасно знаешь, Лева, что Сонечку я люблю не меньше твоего! Да, люблю! И всегда буду любить, пока сама не помру. Тем более, что своих детей бог мне не дал. Так вот, Лева, я тебе повторю, ты не вини его! — сухая рука старухи протянулась к пустой пачке. — Левушка, бросай ты это дело, не курил никогда и теперь начинать не надо. Все мои папиросы извел, — равнодушно смяв коробку, укорила своего младшего брата профессор истории.

Лев Борисович, внимательно слушавший тусклый голос сестры, вспомнив про свою папиросу, вновь затянулся.

— Нельзя Сергея винить в случившемся, он делал то, что должен был делать, служба у него такая, Лева. Тут любовь виновата, Лева! Хотя, разве может быть виновата любовь в смерти… — женщина ненадолго задумалась.

— Любила наша Сонюшка Сергея, я это еще тогда заметила, когда напустилась на него за этим вот столом, — Левенштейн продолжала задумчиво терзать смятую коробку. — Уж больно этот паршивец меня тогда разозлил! — слабо улыбнулась она своим воспоминаниям.

— При чем тут война? Война давно кончилась! И не на войне мою дочь убили, Пана! Если бы он в ее жизни не появился, она была бы сейчас жива!

Лев Борисович встал и подошел к стене, на которой весели два портрета так похожих друг на друга женщин. Жены и дочери.

— Нет, Лева! Это у нас с тобой войны нет, а этот сонин Сергей воюет. Он и за нас с тобой воюет. И как ты видишь, на этой войне убивают. Я узнавала, его самого не так давно убить пытались. Он чудом выжил. Отбился. А наша Сонюшка помочь ему хотела, вот сама на это минное поле и зашла. Зашла и не вышла…

Локтионов обещание выполнил и вечером субботы я уже был на колесах. Видавшая виды вазовская «копейка» еще была вполне живой и лишних звуков при перемещениях в пространстве не издавала. Под пассажирским ковриком лежали завернутые в газеты два комплекта номеров. Забыв вчера озадачить Михалыча наручниками, я попросил его расстараться на две пары.

— Будут! Одни у меня свои есть, вторые найду! — пообещал майор.

Соню хоронили в воскресенье. На кладбище я пришел, но к гробу подходить не стал. Не потому, что тяжело было встречаться с ее отцом и теткой, это болезненное неудобство я как-нибудь перенес бы. Мне до душевных судорог не хотелось видеть мою Соню в гробу. Не хотел и не мог я ее видеть в гробу!

Так и простоял в стороне, пока все не разошлись. Очнулся, когда почувствовал, что кто-то теребит меня за рукав.

— Хорошо, что ты пришел. Пойдем, Лева с тобой поговорить хочет, — потянула меня к одинокой фигуре у свежего холмика сонина тетка.

Я послушно пошел за ней, не ощущая в душе ничего, кроме пустоты.

Креста не было. Был просто холмик, обложенный со всех сторон венками. В головной части стоял портрет. С него мне улыбалась Софья.

— Кто? — не оборачиваясь, глухо спросил Лишневский, очевидно услышав наши шаги, — Знаешь?

— Предполагаю. В понедельник буду знать все точно, — ответил, и только сейчас понял, что ответно улыбаюсь Соньке.

— Сам ничего не начинай, сразу ко мне приходи, вместе к прокурору пойдем! — Лев Борисович повернулся ко мне, — К прокурору области! Ты меня понял?

Не отрывая взгляда от сониной фотографии, я отрицательно покачал головой.

— Нет, Лев Борисович, не надо прокурора, я сам, — справившись с собой и отвернувшись от фотографии я побрел к аллейке.

— Сергей! Подожди! — я обернулся, меня догоняла тетка.

— Наверное, нужно, чтобы ты это знал, — Пана Борисовна запнулась, — Сонечка беременной была! — старуха стояла передо мной, теребя измятый носовой платок, а по ее неподвижному морщинистому лицу текли слезы.

Я молча развернулся и быстрым шагом двинулся в сторону ворот.

Нагаев сегодня появился вовремя. На его голове сидела нелепая пляжная кепка, а в руках, кроме стаканчика с мороженым ничего не было. Молодец Вова, все мои инструкции он пока что исполнял безупречно. Но очень больших трудов мне стоило уговорить своего друга сбрить его роскошные обвислые усы.

— Володь, они к концу отпуска у тебя снова отрастут, зато сегодня ты будешь выглядеть хоть немного, но все же другим человеком. Или ради этой шерсти под носом ты хочешь жизнью рискнуть? — вывалил я крайний аргумент, видя, что здравый смысл и логика отклика не вызывают, — Вов, даже, если ты просто пятнашку получишь, что с твоей семьей будет?

После этих моих слов Вова безропотно пошел в ванную. Оттуда он вернулся и вправду другим. Непривычным и немного смешным.