Вадим Агарев – Совок-17 (страница 2)

Я приблизился к крутящему по сторонам головой майору. И доложил своё понимание.

Тот выслушал не перебивая и еще раз оглядевшись, распорядился, кто и где будет стоять. И всю последовательность наших совместных действий. Не переиначив моих рекомендаций.

– Сам приехал. Думаешь, он нам не доверяет? – тихо спросил меня Антон, когда Тютюнник сместился вдоль забора вперёд шагов на десять.

– Доверяет, – успокоил я его. – Но не настолько, чтобы потом в справке на самый верх не увидеть своей фамилии.

Антон чуть повернул голову ко мне. Он был парень неглупый, но некоторые вещи в милицейской жизни всё равно понимаются только со временем.

– То есть и служба, и личный интерес? – бросив быстрый взгляд на руководство, спросил он.

Я усмехнулся.

– А ты думал, они у начальства когда-то ходят порознь? Если начальник не полный дурак, он и своё честолюбие пристраивает к пользе дела. Тогда всем выходит удобнее и выгоднее. И ему, и службе, и бумаге для вышестоящего руководства.

Игумнов помолчал, глядя, как Тютюнник осматривает перрон и стоянку. Будто примеряет на грядущие события пространство, людей и секунды.

– Значит, потому и сам сюда приехал? – всё никак не желал униматься бывший историк.

– Конечно, – терпеливо подтвердил я. – Дело громкое. И, если такую тварь повяжут его опера, а сам он в это время будет сидеть в кабинете, то поверь, поощрительные коврижки рук его не оттянут.

Антон понятливо кивнул.

– Значит, шкурный интерес преобладает?

– Не без этого, – сказал я. – Но ты, Антон, не морщись. Шкурный интерес у умного начальника штука не всегда вредная. Хуже, когда у него ни шкуры, ни интереса, а один только должностной оклад, помноженный на ссыкливость.

Игумнов едва заметно усмехнулся.

– Значит, майор Тютюнник не из таких?

– Полагаю, что майор из тех, кто любит быть не рядом с результатом, а внутри него. И это для службы куда полезнее, чем природная или показная скромность. Особенно в нашем непростом и тяжёлом деле. В таких историях начальник должен или приехать сам, или потом молчать в тряпочку, когда наград недодадут. А Тютюнник, насколько я знаю, молчать не любит. У него, как у всякого нормального начальника розыска, самолюбие развито чрезвычайно.

– И тебе лично это никак в дальнейшем не помешает? – всё не отлипал и не отлипал боевой товарищ.

– Мне? – я ненадолго задумался, – Нет, пожалуй! Мне мешают только дураки. А честолюбивый начальник, если он при этом еще не кретин и не трус, вещь в хозяйстве даже удобная и полезная. Его просто надо правильно понимать. Он лезет вперёд не только потому, что дело тяжкое, а ещё и потому, что чует цену момента. Но если при этом он реально помогает нам взять злодея, а не надувает щеки в своём кабинете, я ему этот недостаток готов простить.

Я посмотрел на Тютюнника ещё раз. Держался тот без суеты и собранно. По одному тому, как цепко он подсекал площадку глазами, было ясно, толк от его присутствия будет.

– Запоминай – сказал я Игумнову. – Начальство в любом, а, тем более, в таком громком деле редко бывает бескорыстным. Но это ещё не повод его за это презирать. Повод появляется позже, если из-за своей выгоды оно начинает мешать делу. А пока человек приехал сам, встал в захват и рискует вместе со всеми, это не самая плохая разновидность руководящего эгоизма.

– Понял! – после вдумчивой паузы произнёс Игумнов.

– Вот и хорошо, что понял! – порадовался сообразительности молодого, но старшего опера я. – В милиции вообще полезно пораньше усвоить одну простую вещь – чистых мотивов у людей почти не бывает. Но если смешанный мотив даёт правильный результат, наше советское государство обычно делает вид, что именно так всё и задумывалось.

Тютюнник тем временем закончил с рекогносцировкой.

– Значит так, товарищи офицеры! – сказал он, глянув на место. – Корнеев, изображая беспокойного пассажира, выдвинется на злыдня слева из-за киоска. Игумнов будет рядом с ним в двух шагах и сзади. На подхвате, но, чтоб без дурной молодецкой удали! Гриненко догонит упыря от автобуса. А на Гусарове – встреча вдоль ограды. Сам я приму его по центру спереди. Пока люди выходят, не дёргаем. Как автобус опустеет, он его замкнёт и пойдёт в здание. В общем, работаем быстро, без лишней инициативы и без цирка!

Потом начальник розыска посмотрел на Игумнова.

– И вот, что ещё, лейтенант. Если у тебя сейчас от излишнего рвения в голове заиграет бравурная музыка, ты лучше задави её сразу! На рожон поперёд Корнеева не лезь, это приказ! Ты понял меня?

– Понял! – истово закивал головой Игумнов, внимавший Тютюннику с очень серьёзным лицом.

Тютюнник повернулся ко мне и упёрся взглядом в глаза.

– А ты, Корнеев, вот с этой своей рожей сейчас поосторожнее. Я ещё не знаю, как ты работаешь в задержании, но вижу, что завёлся ты всерьёз. А мне здесь не вдохновение пылкого комсомольца нужно, а нормальный захват жулика!

– Я не завёлся, – впервые за сегодня возразил я руководству.

– Вот это ты кому-нибудь, кто помоложе меня, рассказывай! – не поверив мне, буркнул майор. – У тебя сейчас вид человека, который уже мысленно клиенту приговор вынес. Оставь это до после задержания. Сначала возьмём, потом будешь смотреть на него как на личную обиду!

Он и тут попал в точку. После того как Шабашов перестал быть призрачным туманом и превратился в конкретного ублюдка, внутри у меня действительно перемкнуло. Поднялась и никак не хотела опускаться нехорошая волна. Когда зло хочется уже не просто изобличить, а потрогать руками. Но это чувство полезно только в одну секунду – секунду захвата.

Площадь тем временем жила своей обычной и беспокойной жизнью. На лавке у стены вокзала дремал какой-то дед, возле буфета спорили две тётки. А у входа в диспетчерскую громко нервничал водитель какого-то рейса.

Я вдруг поймал себя на той знакомой, почти весёлой злости, которая у меня всегда просыпалась в такие минуты. Когда дело наконец-то переставало быть непроглядным и непроходимым болотом, а становилось охотой. Когда тебя подталкивает вперёд не гуманизм ко всему человечеству и не служение закону.

– Нервничаешь? – отогнав лишние мысли, спросил я у Игумнова.

Он сперва хотел было соврать, но потом передумал.

– Ну да. Есть немного!

– Это нормально! – успокоил его я. – Совсем без нервов в нашей профессии живут только откровенные дебилы и клинические садисты. А нормальный опер перед захватом клиента должен быть чуть злее, чем обычно. Главное – не перепутать злость с суетой. Тем более, что при поступлении на службу, почти всех дебилов и садистов отсеивают еще на тестах.

– А ты? Ты нервничаешь? – впился взглядом мне в лицо Антон. – Только честно?!

– Давно уже не нервничаю… – Это по первости меня разбирало. Бывало, что всё уже закончилось, а внутри еще кураж кипит и хочется еще кого-нибудь прикрутить.

Стоящий рядом Гусаров тихо хмыкнул.

– Вот за это, Серёга, ты мне и нравишься. От тебя всегда такая здоровая и спокойная безнравственность исходит, что себя начинаешь чувствовать праведником. И от этого сразу же жить становится легче. Помнишь, как мы тогда Воронецкого задерживали? Как жульчиху дверью чуть до смерти не придавили?

– Ты, Боря, не льсти без нужды и от дела не отвлекайся! Что было, то уже прошло! А от меня давно уже исходит только комсомольская благость и суровый жизненный опыт. А безнравственность, она у нас государственная, она общая! Одна на всех и за ценой мы стоять не станем…

– Так, а ну-ка прекратили пи#здеть! – незаметно подкрался сзади пластун Тютюнник, обогнувший по тылам киоск. – Этот гад с минуты на минуту появиться должен! Время!

Глава 2

Среди прочего шума беспокойной автовокзальной жизни подъезжающего межгородника мы не услышали. Шабашов на этот раз оказался по-немецки пунктуален и из расписания не вывалился. Его красно-белый лобанчик львовского производства показался у въезда на площадь автовокзала с улицы. Потом он неспешно подрулил к перрону и встал так плотно к невысокому пандусу, что я даже мысленно похвалил водителя за его мастерство.

– Вот и мы своего счастья дождались, пошла массовка! – тихо и ни к кому конкретно не обращаясь, сообщил всем нам вечно весёлый Боря.

Передняя пассажирская дверь автобуса открылась. Из салона начали выходить люди. Две тётки с сумками, мужик в блеклой куртке, солдатик без багажа и ещё кто-то. Они спускались, стремясь побыстрее выйти из надоевшей за долгую дорогу консервной банки в свободное пространство, не глядя на водителя. Для пассажира шофёр почти никогда не бывает таким же, как он, человеком. Обычно он просто управляющая часть автобуса, но только одушевлённая. Наверное, именно поэтому Шабашов так удобно и долго прятался внутри профессии. Последним вышел он.

Невысокий, сухой, в тёмной фланелевой рубашке. С большой блондинистой, даже почти рыжей головой на узких плечах. И с тем же, как весь сам, самым бесцветным лицом. С которого зло никогда не кричит о себе заранее. А просто тихо и не привлекая к себе внимания живёт. Как ленточный паразит в жопе потомственного скотовода.

Он спустился на перрон, неторопливо обошёл свой автобус, попинал заднее колесо. Потом вернулся в салон, закрыл изнутри створки двери и вылез наружу с водительской стороны. Неторопливо замкнул ключом дверь и повернулся в сторону автовокзала. Затем так же медленно двинулся в сторону прохода, рядом с которым наша милицейская засада, рассеявшись среди снующей толпы, изображала непричастность к происходящему.