В. С. – La Critica (первая книга казанской трилогии) (страница 6)
– Что «давай»? Газету делать?
– Да! Газету делать! На сколько тебя самого хватит?!
– И ты сдашь свои хоромы?! Мы переедем на рабочую окраину и будем делать газету?! А твоя сестра? Она согласится сдать квартиру? – я не верил в то, что Стальский не шутит.
– Ей всё равно. Она уже полгода здесь не появлялась. Если ещё полгода не появится, то хорошо.
– Вот и славно, – я потянулся к шампанскому и мандаринам. – Вот и славно.
*****
Пятого января я показывал четырём иногородним студентам Авиационного Университета свою квартиру. Вопрос одного из них о том, можно ли жить вшестером, остался без ответа, поскольку в этот самый момент мой «прямой телефон» зазвонил, а на том конце провода был антикварщик Яков Семёнович, который сказал: «Господин Аронов, я нашёл вам квартиросъёмщика. Вы ещё не сдали апартаменты?»
Квартиросъёмщиком оказался молодой военный прокурор, который искал квартиру в непосредственной близи от, как ни странно, военной прокуратуры. Так как все правительственные конторы находятся в непосредственной близости от Кремля, и моя квартира тоже обладала этим свойством, то молодому военному прокурору подошло моё жилище. Жить он собирался с женой и её родителями, – странное сочетание, но дело не моё. Но без сучка не обошлось. Пообщавшись две минуты с господином военным прокурором на отвлечённые темы пока мы поднимались на мой пятый этаж без лифта, я решил во что бы то ни стало с ним распрощаться, и впредь с ним дел не иметь. Я бы охарактеризовал его одним ёмким, многозначным и многозначительным словом – говно. Я даже сейчас, когда всё уже давно позади, не хочу вспоминать этого человека; не хочу раскрывать граней его характера и выписывать его образ на страницах этого повествования; просто прочитайте последнее слово предыдущего предложения и поверьте на слово. В тот момент я не смог сказать ему, что не заинтересован в деловых отношениях, поэтому решил просто изменить условия сделки в одностороннем порядке, чтобы господин прокурор сам отказался от аренды.
Прошвырнувшись с видом завоевателя по моей недвижимости, господин военный прокурор изрёк:
– Сколько говоришь? Тридцать? Мне сказали, что тридцадка, – голос этого человека заблокировал работу моего желудка.
– Яков Семёнович располагал устаревшей информацией. Цена – тридцать пять.
– Сколько?! Ты что, совсем что-ли?!
– В каком смысле, уважаемый? Не подходит цена? Это не единственная свободная квартира в центре города. Наверняка, ближе к реке вы найдёте прекрасные варианты по… по… – я начал заикаться от отвращения; в мыслях я уже разрывал его плоть голыми руками. – Плюс за месяц вперёд, плюс залог – сто процентов квартплаты. Итого: тридцать пять плюс тридцать пять… Итого: сто пять тысяч. Бланк договора у меня с собой. Можно банковским переводом, можно наличными.
– Тут в соседних домах «двушки» по семьдесят штук сдаются. Сплошь элитное жильё понатыкали, – как бы мыслил вслух военный прокурор. – У меня максимум через год новая квартира достроится на улице Поперечно-Ленской. Знаешь такую?
– Знаю. А до туда аромат водоочистных станций с водохранилища не долетает? – мне хотелось унизить этого ублюдка, как он унижал своим присутствием на Земле всё человечество.
Этот червь скорчил капризный еблитушник и отмолчался. Прошёлся ещё по прихожей. Опасайтесь взрослых людей, которые ведут себя как дети, ибо они неадекватны.
– Тридцать пять, говоришь? – прогнусавил военный прокурор.
«Чёрт! – подумал я, – надо было ломить сорок, пятьдесят, миллион!»
– Ладно, хрен с тобой. Контора платит… Половину.
– И коммунальные платежи, – поникшим голосом добавил я.
*****
– Представляешь, Стальский: чтобы стать так называемым «военным прокурором» не надо быть ни сука-военным, ни сука-прокурором!.. – задыхаясь от гнева и бессилия, жаловался я партнёру, сидя на его кухне.
– Как морская свинка, – прокомментировал Глеб.
– Вот именно.
– А что ты не выставил его за дверь? – спросил Стальский, глядя на меня через плечо, помешивая овощное рагу.
– Не знаю! Я слаб! Слаб! Теперь он осквернит своим присутствие моё убежище. Я там потом не смогу ни спать, ни играть на пианино, ни на скрипке…
– Но, ты же не играешь ни на чём, – Стальский заулыбался и стал доставать тарелки.
– Спать не смогу, не смогу думать, сосредотачиваться.
– Откажи ему, – сказал Стальский.
– Я уже деньги взял. Сто пять, наличные. С понедельника он заезжает, с послезавтра. Так что пока не найдём квартиру под редакцию, и пока не сдашь свою, я у тебя. Ладно?
– Ладно.
– «Шесть девять» на ходу?
– Триста метров до тебя доедет. Что не ешь? – сочувственным тоном спросил Стальский.
– Не лезет ничего. Я бы выпил сначала.
Первая весна
Главное, чтобы о La Critic’е непрестанно говорили,
пусть даже и хорошо
Г. С.
Один из февральских снегопадов припозднился и начался в марте. Как раз в этот вечер Стальский и я запланировали автомобильную прогулку в северо-западный город-спутник нашего мегаполиса, чтобы в журналистских целях посетить одно крупное развлекательное заведение. Стальский несколько раз созванивался с арт-директором этого заведения, чтобы оговорить все нюансы нашего предстоящего визита. Было около девяти вечера, когда мы погрузились в «шесть-девять» и с третьего раза завели мотор. Вдруг Глеб вышел из машины и подошёл к капоту.
– Что там? – спросил я, отвинтив окошко водительской двери.
– Одна фара не горит, – ответил Глеб.
«Чёрт!» – мысленно произнёс я.
– Вот ты не оптимист вообще, – заметил я. – Будь ты оптимистом, ты бы сказал, что одна фара горит. Для таких, как ты, стакан всегда наполовину… не горит!
– Хватить гнать пургу, – устало проговорил Стальский, снова усаживаясь на пассажирское сиденье. – Давай заедем в автомагазин, купим лампочку.
*****
– «Sterva»? Нет. «Kurva»! Нет, не то… «L’arva»! Опять не то!..
– Может «Narva», молодой человек? – флегматично поинтересовался консультант.
Стальский прищёлкнул пальцами.
Изрядно перепачкавшись при установке лампочки, мы, наконец, тронулись в путь. Время поджимало.
– Клуб-то ночной, – в него никогда не поздно приехать, – сказал Стальский, догадавшись о моей тревоге по поводу времени.
– В твоей мысли определённо есть какая-то философская глубина, – отреагировал я.
Мы двинулись в путь сквозь пургу и ночь.
С середины пути меня начало овевать вдохновение, выражавшееся в пересказе текущих событий в виде поэмы; рифмы так и ложились на язык (под язык). К тому времени как мы в условиях снежного бурана с трудом отыскали клуб, сочинилось стихотворное нечто, что в последствие стало статьёй-поэмой в первом выпуске La Critic’и (названия у нашего СМИ тогда ещё не существовало). Что характерно: о самом клубе там было всего несколько слов. Слова эти коротко и хлёстко описывали убожество данного заведения досуга (внутрь которого мы даже не попали), а причиной стал факт того, что Глеб по телефону договорился о нашем визите в одноимённое заведение в другом городе-спутнике, – получается восточном. Короче, Стальский-Стальский… Когда охранник-фейсконтролист увидел в наших руках видео и звукозаписывающее оборудование, он отказал нам во входе и вызвал по рации администратора и двух коллег-вышибал. Мы конечно не собирались так легко сдаваться, но когда перед нашим взором предстали электрошокеры размером с палку для лапты, наши журналистские амбиции поубавились. Не сказав боле ни слова (только продемонстрировав средние пальцы), мы сели в шесть-девять и, заведя мотор с первого раза, поехали домой. «Коне фильмац».
«Жизнь – двойственность таких соединений,
как вещь и тень, материя и свет…»
Э. По
Середина апреля застала меня лежащим на диване. Диван этот располагался в трёхкомнатной квартире кирпичного дома на верхнем – третьем – этаже в Вертолётостроительном районе. Когда я узнал цену за эту квартиру, то подумал, что нам повезло, а когда увидел квартиру, то подумал, что повезло хозяевам, что они нашли нас. Как бы то ни было, основными достоинствами эти апартаменты обладали: были трёхкомнатными, дешёвыми, с газовой колонкой и газовой же плитой. Гостиная, которая именовалась в данном случае залом, служила нам со Стальским конференц-залом, а две оставшиеся комнаты были отдельными каютами экипажа новой газеты, названия которой мы долго не могли придумать, а потом – как-то вечером – под водку и скользкие луговые опята, Стальский и я подняли мозговой вихрь, целью которого было (ни много ни мало) дать имя, а с ним и судьбу, нашему делу, нашей газеточке, дитю нашей любви к словотворчеству. Имя, которое бы отразило все переливы наших явных и невыраженных чувств к мирозданию. Ну, и чтоб звучало. И вот, когда мы уже прошли стадию горячего обсуждения и, прикрыв глаза, отпустили фантазию в свободный алкополёт, в наши мозги (ударение на «о») одновременно пришло слово! Слово, которого нет ни в одном языке мира (кроме, как позже выяснилось, итальянского, испанского и немного португальского), но которое понятно любому цивилизованному человеку на Земле, слово, не обозначающее что-то конкретно, но охватывающее всё сущее!.. Вначале было Слово! И Слово это было: La Critica; ударение на второе «i». «Ла», а не «Ля». «Ла КритИка»! Вообщем, «La Critica», граждане. Ощутив счастье, мы со Стальским допили ноль семь и доели маринованных опят.