В. С. – Гражданин Ватикана (вторая книга казанской трилогии) (страница 16)
Я помогаю копать ему яму. Через какое-то время я понимаю, что это могила для него самого. Сейчас он ляжет спать в последний раз, а утром мы его похороним в этой самой яме, которую он сейчас с моей помощью копает. Мне жалко его, я всегда считал его хорошим человеком и, внутри своего сознания, благодарил за то, что он тратит свою жизнь на мою маму. Работа закончена, он уходит спать. Опираюсь на лопату, провожаю взглядом. Я тихо плачу. Откуда-то берётся уверенность, что мы увидимся на другом свете.
Просыпаюсь. Суббота. Я проспал до пяти часов вечера. Завтрако-ужинаю. Ругаюсь с мамой:
– Ты знаешь, что «телевизор – это просто маленькое прозрачное окошко в трубе духовного мусоропровода. Ты всю жизнь загипнотизировано смотришь на бесконечный поток помоев, ощущая себя живой только тогда, когда узнаёшь банку от знакомых консервов».
– Ты постоянно мать оскорбляешь. Как тебе не стыдно…
– А ты постоянно о себе в третьем лице говоришь! Совсем ку-ку?!
– Я молюсь… Молюсь, чтобы не стать свидетелем того, как Бог тебя накажет.
– Я бы посмотрел на твою рожу, если бы я при тебе вышиб себе мозги. Ты бы, наверное, знатно пересралась!
Переписываюсь, якобы глубокими мыслями с Аркадием: «Я рад, что не взгромоздил на себя ответственность за других людей. Рад, что у меня нет ни жены, ни детей. В этом мире я отвечаю только за своё туловище, а это где-то шестьдесят килограмм веса, в фунтах даже не знаю сколько…»
Смотрю старинный фильм с Брандо. Снова пишу Аркадию: «Голливудские фильмы про Конец Света захлестнули экран (моего компьютера), шутливые и серьёзные. А что если КС и вправду будет!». Примерно через час Аркадий пишет: «Не будет». Я отвечаю: «Ну-ну, голубчик, не будьте таким пессимистом, надо надеяться… надо надеяться…» Каждый сукин сын, понабравший кредитов, надеется, что упавший астероид или вспышка на солнце спишет долги. Аркадий пишет: «Хочу жить в роскоши». Я отвечаю: «Хочу жить».
Заглянул в клетку к дурачкам на палочках. Последнюю газету они уже «прочитали», я начал стелить им новую. «Вот вам раздел политических новостей республики, – насрите на лицо местного политика; я слышал, что эти граждане любят подобные забавы». У Кеши с Сашей разница в возрасте, по человеческим меркам, больше чем у Чаплина с его последней женой. Мне понравилось это образное сравнение. Я настроился на художественно-оптимистический лад. Позвонил Тони. Встретились с ним около подъезда. Тони рассказывал какую-то хохму:
– Короче, мы притормаживаем, и я спрашиваю: «Куда?» Он мне: «До центра», я: «Сколько?», этот мужик: «Сто, ёпте!» А Стронг такой: «Что ещё за валюта такая «Ёпте»? Северокорейская, что-ли? У нас рубли в ходу…»
Меж тем пора поработать на неквалифицированной, но хорошо оплачиваемой работе. В суд я решил сегодня не поехать, оставлю незаконченную работу на воскресенье и… ещё на неделю.
*****
В воскресенье вечером мы снова ненадолго увиделись с Тони.
– Я завтра ложусь в больницу, алкоголь и табак меня доконали, но может быть они ни при чём, – сказал мне Антон, закуривая вторую подряд.
– А я снова бросил пить и курить, но организм всё равно не справляется с нагрузкой, проклятая работа на мистера президента меня добивает, – ответил я. На том и разошлись. Во вторник вроде бы выходной, какой-то национальный праздник, в такие моменты я начинаю любить татар.
Ночь. Корвалол неожиданно закончился. Я лежу под одеялом и дрожу от страха. Вспомнились времена, когда я жил в Питере и числился студентом второго курса РГГУ; это был период новорождённой свободы действий и свободы совести. У меня была работа и возможность не появляться в доме отца неделями. Я вроде ощущал некий страх от неожиданно приобретённой самостоятельности, но эйфория независимости перевешивала, в итоге становясь счастьем быть самим собой. Тогда, бессонными ночами, напиваясь до предпредкоматозного состояния и выясняя отношения с реальностью, которые иной раз оканчивались кровавыми побоищами с малознакомыми или вовсе незнакомыми людьми, я не испытывал того предчувствия неумолимо надвигающейся катастрофы, которое испытываю сейчас, лёжа на диване в своей комнате в материнском доме; личная ли это катастрофа, или это то, что ждёт нас всех – этого я определить не мог. Весь мир вибрирует, крошится штукатурка, скоро откроются голые несущие конструкции, им не выдержать такого сотрясения.
Понедельник был примечателен только тем, что ровно в шесть вечера я захлопнул компьютер, убрал его в сумку и уехал домой. И ещё примечателен тем, что у каждого второго работника суда диагностировалась злокачественная опухоль рожи; у каждого первого пристава; у каждого третьего судьи. Пьют всё-таки.
Красавица помощница решила со мной заговорить:
– Ты ведь не знаешь татарский язык, чувак? Учи татарский, чувак! – сказала она, подойдя вплотную.
– Я кое-что знаю по-татарски, – сделал я шаг назад, чтобы не упасть в обморок от перевозбуждения.
– Ну-ка!.. – снова приблизилась она.
– Кыш-бабай. Это значит – Санта-Клаус.
– Ты смешной… – выдохнула она в мою сторону ментоловым дыханием. – Девочки говорили, что ты писатель.
– Да это так, – покраснев, сказал я.
– В каком жанре пишешь, – нацеливалась она на долгий разговор.
– А вы в каком жанре живёте? – спросил я как можно мягче.
– В смысле?
– «Разделять искусство на категории можно лишь в теории», – Станиславский сказал, не я.
– Кто?
– Кыс… Кыс… Станиславский, не я…
Вот вы думаете, что мне очень приятно корчить из себя высоколобого зануду? Нет, уважаемые, я бы променял тысячу своих мыслей на тысячу ваших рублей.
*****
Утро вторника. Пишу Аркадию: «Почти до утра думал, что надо бы сходить на приём к психиатру – попросить рецепт на пилюли с названием «Мне нравится жить в этой стране» 200мг. Или с название «Мне все равно» 300 таблеток в упаковке». Аркадий ничего не ответил. Тогда я написал, что собираюсь уволиться с работы и вплотную засесть за написание своего первого романа, по примеру Харпер Ли. Мне хочется сбрить все волосы на теле и сидеть в запертой квартире пока не отрастут». На что Аркадий почти сразу ответил: «Я бы на твоём месте «сидел на жопе ровно (адаптированный перевод «щит хэппенс»), так как слово «суд» в нашей стране ещё что-то да значит. А выражение «писатель-фрилансер» равняется по смыслу «без-работы-без-денег». Я отвечаю: «Думаешь так легко каждое утро идти на три буквы, причём вторая буква «у?» Ответа не последовало.
Среда явилась переломным днём в некотором смысле. Пауза. Чик-чик, – щёлкаю пальцами перед носом читателя, чтобы сосредоточить его внимание на повествовании. Повторяю предыдущее предложение. Среда явилась переломным днём… в некотором смысле. Председатель собрал весь судейский «планктон» в актовом зале, положил перед собой все наши личные дела и, в течение полутора часов, каждый, чьё дело оказывалось в руках Команданте, встав со скамейки, отвечал на довольно личные вопросы, которые задавал шеф, обращаясь то на русском, то на татарском. Команданте без остановки хохмил: его шуточки звучали так же коряво, как дословный перевод на русский с татарского. Сначала шли вопросы о том, как человек себя чувствует на своей должности, справляется ли. Потом шли вопросы о личной жизни и о планах на неё, – кто с кем встречается из сотрудников, кто с кем живёт, кто планирует декрет. Люди заметно нервничали, путали слова и смыслы. Девочка, которая сидела рядом со мной – бесспорная красавица, – тяжело и страстно дышала, когда пришла её очередь вставать и отвечать на вопросы шефа. Ритм её дыхания рождал в моём воображении недвусмысленные ассоциации и, даже что-то было шевельнулось у меня в… «Гончаров!», – выкрикнул Команданте. Дошла моя очередь.
– Здесь, – встав, чётко сказал я.
– Как нравится работа?
– Кажется, я не очень справляюсь, – решил честно отвечать я.
– На «уголовку» хочешь? – прочитал мои мысли шеф.
– Да, если это возможно, – не стушевался я.
– Любишь сажать людей?!
– Не знаю, но мне точно нравится за этим наблюдать, – не веря своим ушам, проговорил я.
– Знаешь ли ты, что гражданский процесс – это жизнь?! – спросил Команданте, явно цитируя кого-то из «великих».
Я этого не знал. Зато я знал, что чем мельче уголовное дело, тем смешнее подсудимые, но оставил это знание при себе.
– Ладно, – сказал Команданте после паузы. – До декабря потерпи. Хотя, кто у нас там в уголовной канцелярии? – обратился Команданте к Юсуфовне.
– Аделина, – бодро отреагировала Наденька Юсуфовна.
Аделину кинули в помощь уголовникам после того как её судья – Родионов – умер.
– Аделину – в гражданскую канцелярию, Гончарова – в уголовную. С понедельника, значит, там. А с декабря, – станешь секретарём у уголовного судьи, – шеф захлопнул тоненькую папку с моим личным делом.
Я сел на место, не веря своему счастью. Всё-таки трудолюбие – это не залог благополучия, и я это сейчас доказал всем, кто в этой комнате способен был это понять.
Четверг-пяяятнииицаааа…
В пятницу я задержался на работе подольше, чтобы переждать пробки. Проходя мимо запертых изнутри дверей зала заседания, в котором «работал» я, сотрудницы слышали звуки выстрелов и окриков типа «… Джэк-джэк, осторожно сзади! Тра-та-та-та-та!!! Дыщь-дыыыщщщь!!!», – я смотрел новый боевик с хорошо сохранившимся Брюсом Уиллисом в главной роли.