В Филатов – Темный Страж (страница 1)

В Филатов

Темный Страж

Я вернулся с завода в половине восьмого, когда город уже задыхался в собственных сумерках. Спецовка воняла машинным маслом и чем-то ещё — кисловатым, химическим, тем запахом, который не отмывается никакими средствами и живёт на коже даже после душа. Я нёс его с собой по улице как метку, как знак принадлежности к тому месту, которое я ненавидел и покидать не собирался — не потому что любил, а просто потому что не умел уходить.

Завод стоял на восточной окраине города и дымил тремя трубами круглые сутки. Иногда ветер менялся, и тогда весь район пропитывался этим запахом — тяжёлым, маслянистым, с привкусом жжёной резины. Местные давно привыкли. Я тоже привык, хотя каждый раз, когда засыпал, мне казалось, что я проглотил немного этого воздуха и теперь несу его внутри. Земля вокруг была тёмная — темнее, чем должна быть земля, и вода в ближней речке пенилась у берега белой неподвижной пеной, и никто не удивлялся, потому что так было всегда, сколько помнили.

Начальник в тот день снова говорил что-то про технику безопасности, смотрел поверх моей головы и произносил слова таким тоном, каким говорят с людьми, которые в принципе не способны ничего понять. Я стоял и слушал. Начальника звали Виктор Степанович, ему было лет пятьдесят пять, у него был красный нос и привычка поправлять галстук в середине фразы — он делал это бессознательно, как заевшая деталь. Я смотрел на этот галстук и думал, что он покупал его сам или это был подарок, и кто мог подарить такой галстук — в коричневую клетку, узкий. Вопросы, которые мне не нужны были, но которые возникали сами.

Коваль из соседнего цеха занял у меня в прошлую пятницу тысячу двести рублей — «до получки», — и с тех пор здоровается, глядя в сторону. Это была такая местная традиция: занять у кого-то тихого и потом слегка его избегать, пока не забудется. Не злонамеренно — просто неловко, и легче избегать, чем отдавать или говорить, что не отдашь. Я давно перестал ожидать, что отдаст. Это была уже просто тысяча двести рублей минус из бюджета, строчка в никуда.

Это всё была нормальная жизнь. Жизнь, которую я вёл тридцать лет и не знал другой.

На охране меня снова остановили.

Это был Петрович — низкорослый, с брюшком, с тем выражением лица, которое бывает у людей, дорвавшихся до крошечной власти. У него была форменная куртка на размер меньше, чем нужно, и это как-то сразу всё объясняло. Он забрал мой пропуск, повертел в руках, будто видел впервые, потом позвал напарника. Они стояли и смотрели на меня вдвоём. Напарник был моложе, скучал, но принимал участие — видимо, так было положено. Я знал, что с пропуском всё в порядке. Они тоже знали. Но это было неважно.

— Подождите, — сказал Петрович.

Я ждал семь минут. Они что-то листали, что-то искали в каком-то списке на мятом листе бумаги. Потом вернули пропуск. Меня пропустили, но записали опоздавшим. Начальник потом упомянул это опоздание в разговоре о технике безопасности, хотя какая была связь — я так и не понял.

Я не сопротивлялся. Это было бы проще — взять пропуск, сказать: всё в порядке, пустите. Но я молчал и ждал. Что-то во мне не умело сопротивляться таким вещам. Мозг понимал, что надо сказать, а рот не открывался. Или открывался, но выходило что-то тихое и неубедительное. Петрович чувствовал это и пользовался этим с удовольствием человека, нашедшего привычную игрушку.

Вот так оно и шло.

Я шёл домой по главной улице и думал ни о чём — то есть думал обо всём сразу, о том, что надо купить хлеба, что завтра снова Петрович, что начальник снова будет смотреть поверх головы, и что я высокий, тёмноволосый, с зелёными глазами, и какой-то женщине это должно нравиться, но ни одной женщине это не нравилось достаточно долго. Я думал, что мне тридцать лет и у меня хорошо работает голова, я это знаю точно, потому что иначе бы меня не держали на этом заводе, несмотря на Петровича и несмотря на начальника. Голова работала, а всё остальное не работало совсем.

Я был нескладный — это правда. Длинные руки, сутулость, которую я старался исправить и забывал. Когда сидел за столом и читал, сутулился, и это было неважно, но когда стоял в очереди или разговаривал с людьми — чувствовал себя так, как будто занимаю чуть больше места, чем мне полагается. Хотя занимал меньше, наверное. Всегда говорил тише, чем нужно, всегда уступал дорогу первым.

Книжный магазин назывался «Читайка» и стоял между аптекой и ломбардом. Я туда никогда особо не заходил — читал, но покупал по большей части в интернете, дёшево. Но тут я остановился у витрины. Сам не понял почему. Постоял, потом зашёл.

Магазин был небольшим. Два стеллажа с художественной литературой, один с учебниками, витрина с канцелярией. Пахло пылью и чем-то сладким — карандашами, может быть. Я прошёл вдоль стеллажей, скользя взглядом по корешкам. Ничего не цепляло. Потом увидел.

Книга лежала на краю полки, немного съехав набок. Обложка была тёмно-красная, почти бордовая, без картинки — только название. Я не запомнил название, это странно, потому что я обычно запоминаю, но название от меня ускользало всякий раз, когда я пытался его воспроизвести, — как имя, которое вертится на языке и не даётся. Я взял её в руки. Она была потрёпанная. Страницы пожелтели по краям, корешок немного надломлен — так бывает у книг, которые читали несколько раз, долго. Бумага была плотная, старомодная, и текст набран шрифтом, который я раньше не видел — чуть более узким, чем обычно, с засечками.

— Вы её помяли, — сказал продавец.

Он стоял у кассы и смотрел на меня. Молодой парень, скучающий, с наушником в одном ухе — он его убрал, когда я вошёл, но убрал так, что шнур всё равно свешивался. Я хотел объяснить, что ничего не мял, что она и так уже была такая, потрёпанная, что я только взял её в руки. Но парень смотрел выжидательно — не агрессивно, просто с таким видом, как будто исход разговора был заранее понятен, и любые слова с моей стороны просто затянут дело. Я понял, что объяснять бессмысленно. Заплатил. Триста сорок рублей — деньги, которые мне не хотелось тратить, но я взял пакет и вышел.

На улице постоял. Посмотрел на пакет. Потом пошёл домой.

Дома я поставил книгу на стол и долго не открывал. Разогрел суп — вчерашний, с перловкой. Поел, глядя в окно. За окном был двор, мусоропровод, скамейка, где по утрам сидели двое пенсионеров. Сейчас скамейка была пустой. Я домыл тарелку, вытер руки и взял книгу.

Она была о медитации. Точнее, о чём-то старом — не совсем понятном, смеси восточных практик с чем-то, что я бы назвал оккультизмом, если бы меня спросили. Я такого не любил. У меня был практичный ум, я не верил в мистику, в картах таро разбирался ровно настолько, чтобы знать, что это мошенничество, в гороскопы не заглядывал принципиально. Но читал. Читал, потому что было написано хорошо — точно, без лишних слов, и в этой точности была какая-то честность, которая разоружала.

Там была практика. Медитация на огонь — нужна была свеча, нужно было сидеть прямо, дышать определённым образом и смотреть на пламя, ни о чём не думая. Элементарно, в общем-то — ничего такого, о чём бы я не слышал. Но что-то в формулировке, в том, как это было написано, сделало так, что я встал и пошёл искать свечу. Нашёл в ящике кухонного стола огарок — сантиметров пять, оплывший с одной стороны. Поставил на блюдце. Зажёг. Выключил свет.

Я сидел и дышал. Это было труднее, чем казалось, — не само дыхание, а то, чтобы только дышать и больше ничего. Мысли шли непрерывно. Завод. Петрович. Список, в котором меня искали. Коваль. Тысяча двести рублей. Мама, которая скоро позвонит и спросит, как дела, и я скажу «нормально». Книга. Парень с наушником. Я отпускал мысли — так было написано, отпускай, не держись — и они уходили, но приходили другие. Потом стало чуть легче. Потом ещё.

Пламя было спокойным — почти неподвижным, только слегка покачивалось на чужом дыхании, которое шло откуда-то из стены, из невидимой щели. Я смотрел на него долго. Жёлтое в середине, синеватое у основания, оранжевое сверху — оно не было одним цветом, оно было слоями, и если смотреть долго, слои начинали различаться лучше, как когда глаза привыкают к темноте.

Потом пламя раздвоилось.

Я не был уверен, что это происходит — думал, что устал, что просто размываются контуры, как бывает, если долго смотреть в одну точку. Потёр глаза. Снова посмотрел. Два языка пламени были отдельными, они жили по-разному, двигались не одновременно — один качнулся влево, другой остался на месте, потом поменялись. Я смотрел и не дышал — забыл про дыхание. Сердце стучало ровно и как-то очень отчётливо.

А потом в этом двойном пламени я увидел существо.

Не сразу понял, что это. Сначала — просто форма. Силуэт. Потом понял: птица. Она была в огне, как птица бывает в небе — не снаружи, а изнутри, как будто пламя и было её телом, и тело это горело, но не сгорало. Крылья раскрытые — широко, шире, чем казалось возможным в этом маленьком огне. Перья — если это можно было назвать перьями — светились у основания белым, а дальше переходили в оранжевое, в красное, в темноту на концах. Она смотрела на меня. У неё был взгляд.