Урсула Ле Гуин – Всё об Орсинии (страница 11)
Он некоторое время колебался.
– Нет, лучше возьми сейчас.
Пьера была озадачена, но принесенную им книгу взяла и не спросила, что может помешать ему приехать в Вальторсу вечером во вторник.
Все вместе они вышли из дома – одни уезжали, другие провожали. Бредя по тропинке, окутанной дивными ароматами вечера, словно промытого ливнем, Пьера спросила, останавливаясь возле одного из благоухающих кустов:
– Это и есть та самая
–
Эмануэль и Пернета возвращались к себе в Партачейку; проплывавшие мимо холмы, поросшие лесом, казались черными сгустками тьмы в серых полях, что тянулись вдоль дороги; лошадиные копыта глухо постукивали в тишине. Первой нарушила молчание Пернета:
– По-моему, наш дорогой племянник вернулся с прогулки в дурном настроении.
– Ммм? – невразумительно промычал в ответ ее супруг.
– Вон сова!
– Что?
– Сова пролетела.
– Ммм…
– Мне кажется, он и Пьера…
– Ну что ты! Девочке всего шестнадцать!
– Мне, между прочим, было девять, когда я впервые на тебя внимание обратила!
– Ты хочешь сказать, они влюблены друг в друга?
– Конечно нет! Но почему ты никогда не хочешь признать, что кто-то в кого-то может быть влюблен?
– Я просто не знаю, что это означает.
– Вот как? Хм… – Теперь уже Пернета не находила слов.
– Нет, пожалуй, однажды я это все-таки видел. Это происходило с Гвиде в девяносто седьмом. Он был похож на новорожденного, и весь мир вокруг ему казался новым и прекрасным. В итоге они с Элеонорой поженились. Не помню, правда, как долго у него продолжалось то нелепое состояние. Месяцев восемь, десять… Хотя обычно и этот срок люди не выдерживают. Так, несколько часов восторга… Если такой человек вообще способен восторгаться. И вообще, эта ваша влюбленность – просто чушь!
– Ах ты, смешной брюзгливый старикашка! – с невыразимой нежностью сказала Пернета. – А все-таки Итале и Пьера…
– Ну еще бы! Между прочим, это было бы вполне естественно. Вот только Итале уезжает.
– Уезжает?
– Да, в Красной.
Лошадь всхрапнула, начиная долгий подъем к перевалу.
– Но почему вдруг?
– Он мечтает сотрудничать с одной из патриотических групп.
– Он хочет заняться политикой? Но ведь ею можно заниматься и здесь, а заодно и работу какую-нибудь подыскать к дому поближе. Поступить в какую-нибудь контору…
– Знаешь, дорогая, занятия политикой в провинции – игра довольно жульническая, да и играют в нее в основном богатые бездельники или профессиональные незнайки.
– Это так, но ведь… – Пернета хотела сказать, что все политические игры таковы, и Эмануэль понял ее без слов.
– Видишь ли, Итале ищет себе не место, где он мог бы служить; он ищет таких людей, вместе с которыми можно было бы участвовать в революционной деятельности.
– То есть всяких «совенскаристов»? – задумчиво спросила Пернета. – Вроде того писателя из Айзнара, которого упрятали в тюрьму?
– Вот именно. И ты прекрасно знаешь, что эти люди не обычные преступники. По большей части это люди благородного происхождения и приходские священники, насколько я понимаю. В этот процесс втянуто множество приличных людей, Пернета, причем по всей Европе. Я, правда, их не знаю… А впрочем, я в этом не слишком разбираюсь! – И Эмануэль зачем-то сердито дернул за повод своего послушного и смирного коня.
– А Гвиде знает?
– Помнишь, как взлетела на воздух мельница Джулиана?
Она изумленно уставилась на него и молча кивнула. Потом спросила:
– Когда Итале сказал тебе?
– Вчера вечером.
– И ты его поддержал?
– Я? Чтобы я в пятьдесят лет стал поддерживать двадцатидвухлетнего мальчишку, который намерен переделать мир? Чушь какая!
– Его отъезд разобьет Элеоноре сердце!
– Ничего, не разобьет. Знаю я вас, женщин! А в итоге – чем больше будет риск, чем больше глупостей совершит этот мальчишка, тем больше вы будете им гордиться. Но вот Гвиде!.. Для Гвиде будущее заключается в его сыне. Каково ему будет видеть, как рушатся все его надежды, как само его будущее подвергается чудовищному риску…
– У мальчика есть собственное будущее! – сурово возразила Пернета. – Да и насколько в действительности велик этот риск?
– Понятия не имею! Даже думать об этом не хочу! Я и так слишком много думаю о том, что может угрожать человеческой жизни, о том, какие с этим связаны переживания… Вот почему я на веки вечные остался всего лишь провинциальным адвокатом – не хватило мужества ни на что другое. И теперь-то уж точно не хватит – стар стал и не желаю собственный покой нарушать. Жаль только, что когда-то, когда мне тоже было лет двадцать, мне некому было сказать: «Это для меня очень важно!» И все переменить. Даже если бы это и не было так уж важно в действительности.
Пернета легко, но решительно взяла мужа за руку, однако ничего ему не сказала, и они продолжили путь через теплую ночь в Партачейку – немногочисленные разбросанные огоньки в долине за перевалом.
Примерно в это время Итале, стоя на нижней ступеньке лестницы, говорил:
– Это для меня очень важно, отец!
– Хорошо. Тогда пойдем в библиотеку.
За высокими окнами библиотеки ажурная листва деревьев казалась черной на фоне звездного неба. Гвиде зажег лампу и уселся за стол, в свое любимое кресло с резными, почерневшими от времени подлокотниками; это кресло было настоящей семейной реликвией, из мебели того дома, который в 1682 году построил прадед Гвиде, а век спустя перестроил его отец. Стол был завален документами; некоторые были написаны четким беглым почерком судебных писарей, умерших два века назад. То были документы поместья Сорде. Бо́льшую их часть составляли договоры с арендаторами и купчие на земли, приобретавшиеся поколениями. Итале, глядя, как Гвиде и Эмануэль работают с кипой составленных на латыни бумаг, чувствовал: вот оно, средневековье, темное, запутанное, сухое, лежащее под сухостью этой самой земли, дающей плод, земли, которой владеют, которую возделывают и сдают в аренду, земли, которая привязывает крестьянина к себе и дает свободу помещику, земли – источника жизни, ее основы и цели, ее начала и конца. Всему этому противопоставлялась стопка отпечатанных листов, на которые, кривясь, указывал Эмануэль: Закон о налогах 1825 года, четкий, точный, безличный, современный и в приложении к средневековью в виде кипы древних документов – бессмысленный. Вот Семья и Земля, вот – Государство и Единообразие, и между ними нет никакого моста – ни революционных перемен, ни взаимного обмена представителями, ни каких бы то ни было реформ!
Итале присел у дальнего, относительно пока свободного края длинного стола; здесь лежала только книга Руссо «Общественный договор». Ее он как раз и читал в последние дни. Сейчас он снова взял ее в руки и сказал, машинально перелистывая страницы:
– Раз уж Австрия хочет, чтобы у нас была наполеоновская налоговая система, было бы неплохо, если б она позволила нам довести до конца те реформы, которые начали здесь французы, тебе не кажется?
– Пожалуй. Если им необходимы деньги, почему бы не прийти за ними ко мне? Неужели они думают, будто крестьяне способны копить наличные? Горожане…
Крупное лицо Гвиде отчетливо выделялось на фоне книжных шкафов по стенам. Это было суровое, мужественное лицо, но Итале поразило некое его выражение, которое он никогда прежде сознательно не отмечал: выражение покоя. То было не внутреннее спокойствие, являющееся у определенных людей свойством характера – Гвиде никогда спокойным характером не отличался, – а некая благоприобретенная черта, дар времени, причем не только тех лет, что сам Гвиде прожил на свете, но и всех тех столетий, опыт которых он воспринял и сделал своим собственным. Итале явственно видел по лицу отца, что тот очень устал сегодня, но тем не менее хочет непременно, хотя и не без внутреннего страха, выслушать то, что Итале собирается ему сказать, ибо в основе характера Гвиде была неспешная, неколебимая, воспитанная многими поколениями воля, сдерживавшая проявление любых личных чувств.
– Я хотел бы попробовать кое-что объяснить тебе, папа… некоторое изменение в моих взглядах…
– Я знаю, что мы с тобой расходимся по определенным вопросам. Времена меняются. Нам не обязательно обо всем думать одинаково. Спорить о мнениях – лишь попусту тратить время.
– Но ведь некоторые идеи – это не просто чьи-то мнения! И разделять эти идеи означает им служить.
– Возможно. Но у меня нет желания спорить, Итале.
– У меня тоже. Ни малейшего. – Итале бросил на стол книгу Руссо; над кипой старых бумаг тут же поднялась туча пыли. – Но я бы все-таки не хотел поступаться своими принципами. Ты ведь не поступишься своими.
– Ну, у каждого своя голова на плечах. И временем своим каждый тоже волен распоряжаться по своему усмотрению. До тех пор, пока справляешься со своими обязанностями. А это у тебя вполне получается. Ты со своими обязанностями всегда справлялся.
– Мне бы хотелось справляться с ними совсем не здесь!
При этих словах Гвиде поднял голову, но ничего не сказал.
– Я должен уехать в Красной! – продолжал Итале.
– Ничего подобного. Никому ты не должен.
– Я попытаюсь объяснить…