Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 96)
Курган
Ночь спустилась по заснеженной дороге, идущей с гор. Тьма поглотила деревню, каменную башню замка Вермаре, курган у дороги. Тьма стояла по углам замковых комнат, сидела под огромным столом и на каждой балке, ждала за плечами каждого человека у очага.
Гость сидел на лучшем месте, на угловом сиденье, выступающем с одной стороны двенадцатифутового очага. Хозяин, Фрейга, владетель замка, граф Монтайнский, сидел со всем обществом на камнях очага, хотя и ближе к огню, чем остальные. Скрестив ноги, положив большие руки на колени, он упорно смотрел на огонь. Он думал о худшем часе, который он узнал за свои двадцать три года, о поездке на охоту, три осени назад, к горному озеру Малафрена. Он думал о том, как тонкая варварская стрела вонзилась в горло его отца; он помнил, как холодная грязь текла у него по коленям, когда он преклонил колени у тела отца в камышах, в окружении темных гор. Волосы его отца слегка шевелились в воде озера. И был странный вкус во рту – вкус смерти, как будто облизываешь бронзу. Он и теперь ощущал вкус бронзы. Он слушал женские голоса в комнате наверху.
Гость, странствующий священник, рассказывал о своих путешествиях. Он пришел из Солария, что располагался внизу на южных равнинах. Даже у купцов там каменные дома, сказал он. У баронов дворцы и серебряные блюда, и они едят ростбиф. Вассалы и слуги графа слушали с раскрытым ртом. Фрейга, слушая, чтобы занять время, хмурился. Гость уже пожаловался на конюшни, на холод, на баранину на завтрак, обед и ужин, на ветхое состояние вермарской церкви и на то, как там служили мессу. «Арианизм!» – бормотал он, втягивая воздух и крестясь. Он говорил старому отцу Егусу, что все в Вермаре прокляты: они получили еретическое крещение. «Арианизм, арианизм!» – прокричал он. Отец Егус, съежившись, думал, что Арианизм – это дьявол, и пытался объяснить, что никто в его приходе никогда не был одержим, кроме одного из графских баранов, который имел один желтый глаз, а другой голубой и боднул беременную девушку, так что она выкинула ребенка, но они побрызгали святой водой на барана, и с ним более не было хлопот, он действительно стал хорошим бараном, и девушка, которая была беременна, не состоя в браке, вышла замуж за хорошего крестьянина из Бары и родила ему пятерых маленьких христиан в один год. «Ересь, прелюбодеяние, невежество!» – ругался чужеземный священник. Теперь он молился двадцать минут, прежде чем есть его баранину, забитую, приготовленную и поданную руками еретиков. «Чего он хочет? – думал Фрейга. – Ожидал ли он удобств зимой? Считает ли он нас язычниками, с этим его „арианизмом“? Он точно никогда не видел язычников, маленьких, черных, ужасных людей Малафрены и дальних холмов. И точно в него никогда не выпускали варварскую стрелу. Это бы научило его различать язычников и христиан», – думал Фрейга.
Когда гость вроде бы кончил хвастаться до поры до времени, Фрейга сказал мальчишке, который лежал рядом с ним, подперев подбородок рукой:
– Спой нам песню, Гилберт.
Мальчишка улыбнулся и сел и начал высоким, приятным голосом:
Долгое монотонное пение продолжалось; Гилберт начал с середины и закончил на середине, задолго до смерти Александра «в холмах вечерней порой». Это не имело значения, они все знали ее от начала и до конца.
– Почему вы разрешаете мальчишке петь о языческих королях? – спросил гость.
Фрейга поднял голову:
– Александр был величайшим королем христианского мира.
– Он был греком, языческим идолопоклонником.
– Без сомнения, вы знаете другую песню, не так, как ее поют у нас, – вежливо объяснил Фрейга. – У нас в ней слова такие: «Христа призывал он, крестом себя осенял».
Некоторые из его людей улыбнулись.
– Может, ваш слуга споет нам лучшую песню, – добавил Фрейга, ибо его вежливость была искренней.
И слуга священника, не заставив себя долго упрашивать, начал гнусаво петь духовную песню о святом, который жил двадцать лет в отчем доме неузнанным, питаясь объедками.
Фрейга и его домочадцы слушали зачарованно. Новые песни редко доходили до них. Но певец скоро остановился, прерванный странным пронзительным воем откуда-то снаружи. Фрейга вскочил на ноги, вглядываясь в темноту зала. Затем он увидел, что его люди не сдвинулись с места, что они в молчании смотрят на него. Снова негромкий вой послышался из комнаты наверху. Молодой граф сел.
– Закончи свою песнь, – сказал он.
Слуга священника быстро пробормотал остальную часть песни. Тишина сгустилась, когда он закончил.
– Ветер поднимается, – тихо сказал один из приближенных графа.
– Злая это зима.
– Снега по пояс, на перевале от Малафрены вчера.
– Это их рук дело.
– Кого? Горного народа?
– Помнишь выпотрошенную овцу, которую мы нашли прошлой осенью? Касс сказал тогда, что это дьявольский знак. Они убили для Одна, он имел в виду.
– Что еще это может означать?
– О чем вы? – потребовал чужеземный священник.
– Горный народ, сударь священник. Язычники.
– Что за Одн?
Молчание.
– Ну, сударь, может, лучше не говорить об этом.
– Почему?
– Ну, сударь, как вы сказали о пении, лучше о святом нынче вечером. – Касс, кузнец, говорил с достоинством, только поглядывая наверх, чтобы указать на комнату над головой, но другой, парнишка с болячками вокруг глаз, пробормотал:
– Курган имеет уши, Курган слышит…
– Курган? Тот холмик у дороги, вы имеете в виду?
Молчание.
Фрейга повернулся к священнику.
– Они убивают для Одна, – сказал он мягким голосом, – на камнях, рядом с курганами в горах. Что внутри курганов, никто из людей не знает.
– Бедные язычники, нечестивцы, – печально пробормотал отец Егус.
– Алтарный камень в нашей церкви из Кургана, – сказал Гилберт.
– Что?
– Закрой свой рот, – сказал кузнец. – Он имеет в виду, сударь, что мы взяли камень на вершине горки из камней, рядом с Курганом, большой кусок мрамора; отец Егус освятил его, и нет в нем зла.
– Прекрасный камень для алтаря, – согласился отец Егус, кивая и улыбаясь, но в конце фразы сверху снова донесся вой. Отец Егус склонил голову и зашептал молитвы.
– Вы молитесь тоже, – сказал Фрейга, смотря на путника.
Тот пригнул голову и начал бормотать, поглядывая на Фрейгу уголком глаза.
Замок обогревался только очагом, и рассвет застал большинство из них на том же месте: отец Егус свернулся, как старая мышь в камышах, странник привалился в закопченном углу, руки сложены на животе, Фрейга лежал навзничь, как человек, убитый в сражении. Его люди похрапывали кругом, во сне начиная было, но не заканчивая жестов. Фрейга проснулся первым. Он перешагнул через тела спящих и поднялся по каменным ступенькам на верхний этаж. Ранни, повитуха, встретила его в прихожей, где несколько девушек и собак спали на груде овечьих шкур.
– Нет еще, граф.
– Но уже прошло две ночи.
– Ах, она только начала, – сказала повитуха оскорбленно. – Должна же она отдохнуть, разве нет?
Фрейга повернулся и тяжело спустился по винтовой лестнице. Женское презрение давило на него. Все женщины, весь вчерашний день; их лица были суровы, они были поглощены в свои мысли; они не обращали на него внимания. Он находился снаружи, за бортом, незначительный. Он не мог ничего сделать. Сев за дубовый стол, он закрыл лицо руками, стараясь думать о Галле, своей жене. Ей было семнадцать; они поженились десять месяцев назад. Он думал о ее круглом белом животе. Пытался думать о ее лице, но не чувствовал ничего, кроме вкуса бронзы на языке.
– Дайте что-нибудь поесть! – крикнул он, стукнув кулаком по столу, и замок Вермаре рывком пробудился от серой спячки утра.
Мальчишки забегали, собаки затявкали, мехи заревели на кухне, люди потягивались и сплевывали у огня. Фрейга сидел, зарыв голову в руках.
Женщины спустились, по одной или по две, к остальным у огромного очага и поклевали пищу. Их лица были суровы. Они говорили друг с другом, не обращаясь к мужчинам.