Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 92)

– Мне понравилась его книга, местами, – сказала Пернета.

– Мне она очень понравилась, – сказала Элеонора. – И хорошо бы, Пернета, ты наконец мне ее вернула! Ты ее уже три года привезти забываешь, а мне давно хочется получить ее обратно, ближе к концу я так расстроилась…

– Ты хочешь сказать, Леле, что так ее и не дочитала? – усмехнулся Эмануэль.

– Да, не захотелось. Боялась, что главный герой умрет. Я понимаю, это глупо – плакать над книгами, но я всегда плакала над «Новой Элоизой», а уж над романом Карантая причин плакать куда больше!

– У этой книги счастливый конец, мама, – успокоила ее Лаура, ласково и широко ей улыбаясь.

– Мне всегда казалось, что тот молодой человек – как там его звали? – Лийве, похож на Итале, – сказала Пернета.

– Конечно! Потому-то я и плакала, – попыталась оправдаться Элеонора.

– Между прочим, у Карантая роман был практически написан задолго до того, как мы с ним познакомились, – сказал Итале отчего-то сердито.

– Тем более. Значит, в нем заключена жизненная правда, – заметил Санджусто. – Карантай пишет о своем поколении, которое хорошо знает.

– Никакой жизненной правды в ней нет! – окончательно рассердился Итале. – Это великая книга, но в некотором смысле лживая, хотя сам Карантай – человек абсолютно честный и очень уравновешенный. А вот у героя его книги сплошные взлеты и падения, сплошные преувеличения. Люди так себя не ведут.

– Но зачем же писать роман о людях, начисто лишенных романтики? – спросил Эмануэль.

– Да, конечно… В какой-то степени ты прав. И это, безусловно, прекрасная книга. Лучшее, что у нас есть. Но Карантай мог бы написать… Да нет, он может написать гораздо лучше!

– И непременно напишет, – уверенно сказал Санджусто, поднимая бокал и как бы предлагая всем выпить за это. – Бог даст.

И застольная беседа легко потекла дальше. Подавали вкусную сытную еду, вокруг были милые, веселые, родные лица, горели свечи, дом дышал теплом и уютом, но душа Итале не знала покоя. За сегодняшний вечер он дважды испытал настоящее потрясение. Он избегал смотреть на Пьеру и старался не думать о Карантае. Пил он больше обычного, однако прежние мучительные вопросы продолжали его терзать. Вот они все сидят здесь, родные, близкие ему люди, так почему он не может снова войти в их круг? Почему они чувствуют себя дома, а он нет? Что же он сделал такого, что судьба лишает его дома?

– Ты как-то писал нам из Красноя об одном человеке, который знал моего отца, – вдруг обратился к нему Гвиде, прерывая его тяжкие раздумья и, как всегда, безо всяких предисловий. – Кто это?

Итале, застигнутый врасплох, попытался сосредоточиться и описать старого графа Геллескара. И разумеется, в его описании граф оказался удивительно похож на одного из героев романа Карантая, что за столом было встречено с большим энтузиазмом. Тут же посыпался град вопросов, и Итале, рассказывая о том, как он познакомился с Геллескарами, был вынужден упомянуть Энрике и Луизу Палюдескар.

– Графиня Луиза! – воскликнула Пернета. – Так зовут героиню романа!

– Они совсем не похожи.

– Та, что в книге, очень красива, – заметила с легкой иронией Лаура.

– Настоящая тоже! – очень серьезно, чуть ли не с упреком возразил ей Эмануэль.

– Да, – поддержала его Пьера, – это действительно так. По-моему, Луиза Палюдескар – самая красивая из всех женщин, каких я только встречала в жизни.

– Где же ты ее видела? – вырвалось у Итале. Он был потрясен внезапно пришедшей ему в голову и совершенно невероятной мыслью о том, что Луиза и Пьера могли оказаться сейчас в одной комнате.

– В Айзнаре; в доме моего бывшего жениха.

– Я слышала, что она добра, – сказала Элеонора. Она говорила не менее серьезно, чем Эмануэль. – И я рада узнать, что она к тому же еще и очень красива. – И она глянула на сына с легкой тревогой или каким-то затаенным вопросом.

– Она скоро замуж выходит, – сказала Лаура. – Господин Карантай написал Итале об этом.

– Да, за Георга Геллескара. Этой весной, – кивнул Итале.

– Выпьем же за то, чтобы она была счастлива, – предложил Эмануэль, и они дружно подняли бокалы и выпили, а потом заговорили совсем о другом.

III

На следующий день погода была настолько отвратительной, что в церковь решилась отправиться одна Лаура. Пока она ждала в конюшне, когда Касс наконец запряжет лошадь – та нетерпеливо била копытами и норовила вырваться, а Касс, ругаясь, возился с упряжью, – появился Итале и предложил:

– Давай я тебя отвезу.

– Не беспокойся, милый.

Но он, точно не слыша, шлепнул коня по крупу, заставив его присмиреть, и подал Лауре руку, подсаживая в экипаж. Они ехали в Сан-Лоренц по берегу озера под мелким частым дождем; вдоль дороги торчали голые, исхлестанные ветром деревья. Слева от них за деревьями виднелось серое озеро, казавшееся совершенно плоским.

– Ты давно перестал ходить в церковь? – спросила Лаура.

– Вот я сейчас, например, туда направляюсь, – усмехнулся Итале.

Копыта лошади скользили по жидкой грязи, с ветвей капала вода, а если они случайно задевали ветку, то сверху обрушивался легкий душ.

– Это произошло в тюрьме? – не унималась Лаура. – Пока ты там был, да?

Он ответил не сразу.

– Знаешь, я вообще не мог там думать как следует. Ни одна мысль в голове не удерживалась. И там всегда было темно. Самым близким к Богу занятием для меня там была математика… Да и она не очень-то помогала. А знаешь, что действительно помогало? Далеко не всегда, правда, но все же… Совсем не мысли о Боге. О Нем мне вообще думать не хотелось. А хотелось мне вспоминать о том, как вода в лодочном сарае летним полднем бывает словно подсвечена снизу. Или о наших тарелках… обыкновенных обеденных тарелках, которыми мы пользовались не далее как вчера. Если мне удавалось представить себе эти тарелки, я чувствовал, что могу жить дальше. Вот и все, что касается моей тамошней духовной пищи…

– Если Господь не созиждет дома, – прошептала Лаура с улыбкой.

Он не понял, что она имела в виду, но говорить ему больше не хотелось: слишком большого напряжения требовали от него даже малейшие воспоминания о Сан-Лазаре, хотя рассказать хоть что-то о тех ужасных годах Лауре было для него большим облегчением. Дальше они ехали молча.

В церкви Святого Антония уже собрались прихожане из Вальторсы: Пьера, Берке Гаври, Мария, две-три горничные и кучер Годин. В маленькой церкви было ужасно холодно и царил какой-то серый полумрак. Пока шла месса, Итале садился, вставал и преклонял колена со всеми вместе. И только когда отец Клемент затянул «Credo in unoom Deoom!»[53], ему вдруг захотелось рассмеяться от неожиданно охватившей его радости. Он понял, что имела в виду Лаура. Он понял, почему она могла сказать: «Моя свобода – это ты», понял то, чего не понимал раньше: это она – его свобода и нельзя покинуть дом, если нет дома, который можешь покинуть. Кто строит дом, для кого, зачем его берегут?

После службы отцу Клементу, как всегда, захотелось поговорить с Лаурой. Итале ждал сестру на паперти. Старая Мария и горничные из Вальторсы ждали Година и Гаври, которые должны были подогнать повозку. Вскоре из церкви вышла Пьера, кутаясь в шаль. Она, быстро глянув на Итале, как всегда, вежливо поздоровалась и прошла мимо навстречу ветру и дождю. Но идти ей, собственно, было некуда, так что она остановилась посреди грязного двора у церковных ворот и стояла спиной к ним, маленькая, гордая, прямая. Итале подошел к ней:

– Почему бы тебе не подождать на крыльце?

Она не ответила и не обернулась.

– Ты все-таки лучше уйди под крышу, а я здесь постою, хорошо? – сказал он ласково, хотя и чуть насмешливо.

Она вскинула на него свои ясные глаза. Похоже, она плакала. А может, глаза ее просто слезились от ветра?

– Как хочешь, – промолвила она тихо и вернулась на крыльцо.

Наконец Гаври подогнал повозку, обитатели Вальторсы уселись в нее, и повозка покатилась по знакомой дороге под соснами.

А Итале все стоял, опершись об ограду, и смотрел на озеро, на темные далекие горы. Ветер слепил глаза. Серые тучи быстро неслись над головой, бесконечные, как бурный поток, но абсолютно бесшумные. Итале почему-то вспомнил небо над тюремным двором Сен-Лазара и о том, как во время прогулок над ним всю зиму неслись такие вот тучи – одну зиму, вторую, третью… Ко всему равнодушные, безучастные, прекрасные тучи… Нет, беречь в этой жизни ему было нечего. Жизнь пролетала, как эти тучи. Кто-то путешествует, кто-то остается дома, и порой они все же случайно встречаются, и в этих кратких встречах заключена вся цель путешествий первого и все верное ожидание второго. Но и то и другое подобно – по форме и движению – серым тучам в небесах…

В нескольких метрах от Итале, за калиткой кладбища, лежала могильная плита, на которой было начертано имя его деда, его, Итале, имя. И он вдруг вспомнил то мгновение – когда вчера вечером все сидели в гостиной, а он вошел и стал тихонько пробираться к камину и отец сказал ему: «И ты здесь, Итале?» Вчера эти слова всколыхнули в нем еще свежие, страшные воспоминания. Но сейчас это уже не казалось ему таким ужасным. «Да, я здесь», – сказал он ветру.

Наконец Лаура вышла на крыльцо, и он поспешил за церковь, чтобы подогнать двуколку. Когда они ехали назад, ветер стал слабее, небо посветлело, дождь почти перестал и что-то тихо шептал над дорогой, пеленой проплывая над лесом и озером. Горы были полны таинственных звуков.