Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 32)

– Конечно! – воскликнула Пьера с глубокой убежденностью. – Но ведь радикалы, насколько я знаю, к войне и не стремятся. Они просто хотят убрать отсюда австрийцев, хотят иметь возможность свободных выборов, хотят своего короля… Разве не так?

Косте кивнул.

– Независимость, свободные выборы, представительство всех слоев населения в ассамблее, реформирование или ликвидация прогнивших институтов – все это поистине великие дела. Но если даже всех этих перемен и можно добиться без революции или войны, то уже в них самих заключена потенциальная возможность войны или революции, ибо они слишком велики и сложны как для общества, так и для отдельного человека; они как бы подминают под себя и самого этого человека, и все то хорошее, что было и еще может быть в его жизни. Там, где люди очень бедны, реформы являются, по сути дела, их единственной надеждой. А потому в Ракаве и Фораное радикальное движение растет год от года. Но здесь, на западе, настоящей нищеты практически нет; здесь почти каждый в силах сам выбрать для себя жизненный путь. Мы здесь, в Айзнаре, кое-чего достигли; не очень многого, разумеется, но все же. И для этого нам потребовалось несколько веков. Но если смешать достигнутое нами и наши возможные достижения с запросами и потребностями населения других районов страны, других классов, других социальных групп, то через пять лет от наших успехов не останется и следа. Я горжусь той жизнью, которой живу сам и которую разделяю с такими же, как я; эти люди мне дороги. И я без особой симпатии отношусь к тем, кто, желая переделать наш мир, разрушит мой маленький уютный мирок, этот уголок благоденствия на нашей печальной земле.

Пьера слушала очень внимательно и понимала Косте. Чтобы угадать, что именно ему так дорого в этой жизни, что он хотел бы любой ценой сохранить, довольно было посмотреть на него самого, на его сынишку, на его замечательный дом, на его тихий красивый город, наполненный шумом дивных фонтанов. Для таких, как он, и для него самого любые перемены в жизни непременно обернулись бы потерями. И поскольку Косте очень нравился Пьере, нравилась его серьезная манера говорить с ней как со взрослой, она охотно с ним соглашалась. Реформы, конечно, дело хорошее, но… где-нибудь в другом месте, где они более необходимы, чем здесь, думала она.

Она, впрочем, понимала, что, рассуждая так, предает Итале, отказывается от его идей и упований. И понимание этого было ей даже приятно! Ну и пусть! И очень хорошо! Пусть Итале будет радикалом, пусть о нем говорит хоть весь Красной, пусть баронесса Палюдескар хвалит его на все лады! Ей, Пьере, это совершенно безразлично, как безразлично и то, чем Итале со своими дружками занимается там, в Красное. Она-то сейчас живет в Айзнаре, и она сама себе хозяйка! После разговора с Косте она точно освободилась наконец от одежд и привычек школьницы; в ней блеснула природная живость, точно искра огня в темно-красной глубине граната. В итоге вокруг них с Косте собралась целая группа людей, и она, Пьера, оказалась как бы центром этой группы! Заиграла музыка – в Айзнаре на Новый год всегда устраивали танцы, – и Пьера, уже не смущаясь, тоже закружилась по залу. Она была в новом платье серого шелка; пышная юбка с одной стороны была подколота розой из золотой парчи. В эти минуты Пьера была очень хороша – стройная, гибкая, с высоко и гордо посаженной головой; на ее смуглом, румяном личике в любую минуту готова была вспыхнуть улыбка в ответ на шутку или приглашение к танцу. Дживан Косте наблюдал за нею и не в силах был отвести от нее глаз. Пьера и баронесса Палюдескар двинулись навстречу друг другу в танце, обменялись изящным реверансом, с шелестом смешав лиловые и серые шелка, и снова отступили, каждая заняв прежнее место в своем ряду. Косте наслаждался, видя, с какой живой и непосредственной грацией Пьера вместе с партнером исполняет очередную сложную фигуру танца, с каким удовольствием она лакомится ванильным мороженым, выбирая из вазочки все до последней капельки. Наконец он не выдержал: направился через весь зал к присевшей отдохнуть Пьере и пригласил ее на следующий танец. Девушка удивленно вскинула на него глаза: со дня смерти его жены не прошло еще и двух лет и обычно Косте в танцах не участвовал.

– Хорошо, – сказала она, встала и взяла его под руку.

И тут же фортепьяно, скрипка и контрабас заиграли прелестный игривый полонез.

Однако закончить танец они не успели: музыка вдруг стихла, и в наступившей тишине изящные французские часы на камине прозвонили полночь.

– Ну вот и Новый год! – воскликнул Косте. – Ну что ж, Пьера, мы с вами вместе завершили старый год, так давайте вместе начнем и новый, вы согласны?

Он подал музыкантам знак, снова заиграла музыка, и Пьера, так и не ответив ему, приготовилась продолжать прерванный танец.

– Какая очаровательная девочка эта ваша юная графиня из Монтайны, – сказала Луиза Палюдескар сестре Дживана Косте.

– Да, очень милое дитя, – откликнулась та. – А где она, кстати сказать? Мне нужно кое-что ей сказать, но я нигде не могу ее отыскать. С прошлого года! – И старая дева тихонько засмеялась.

– Еще бы! Она же весь прошлый год с вашим братом протанцевала! – подхватила ее шутку Луиза.

– Ну да, с моим братом… – машинально повторила госпожа Косте и снова принялась высматривать Пьеру среди танцующих. – Господи, как приятно, что Дживан снова танцует! – сказала она. – Он так давно этого не делал!

– Он был нездоров? – спросила Луиза, подавляя зевоту.

– Через месяц исполнится два года, как он потерял жену. Я так рада, что он из доброты к девочке хоть на минутку отвлекся от своего горя!

Из доброты! К девочке! Луиза смотрела на госпожу Косте. Губы той были сжаты, пальцы крепко переплетены. Возможно, она проплачет все утро нового года в своей аккуратной спаленке наверху, куда не входил ни один мужчина, кроме ее отца и брата, но здесь, в обществе, она никому своих чувств не покажет – не позволят робость и гордость. Да, собственно, чего и ждать от этих айзнарцев, думала Луиза; для них существует только их собственный замкнутый мирок, в котором они неизменно и невыносимо вежливы друг с другом. И Луиза, перестав сопротивляться усталости и скуке, зевнула.

– Да, на них действительно приятно смотреть, – сказала она.

Глаза Дживана Косте на смуглом лице пылали как угли, когда он кружил по залу Пьеру Вальторскар в сером шелковом платье. Луиза еще некоторое время смотрела, как они танцуют, потом снова зевнула, уже открыто, даже с некоторым вызовом.

Под конец бала она опять подошла к Пьере:

– Знаете, мне было чрезвычайно приятно поболтать с вами о нашем общем друге, контесина. Возможно, нам еще удастся побеседовать, когда Итале приедет.

– А он собирается приехать?

– Разве он вам не сообщил? Он, возможно, приедет сюда в марте недели на две – вместе с моим братом.

– О, как это было бы хорошо! – воскликнула Пьера. – Я так рада, что познакомилась с вами, баронесса! До свидания, спокойной вам ночи!

И она снова умчалась куда-то, счастливая, семнадцатилетняя, пьяная от танцев. Даже в дверях Луиза все еще слышала ее звонкий мелодичный смех.

А после каникул Пьера вернулась в монастырскую школу, надела форменное платье, смиренно ходила вслед за монахиней по четвергам и каждое утро целый час простаивала на коленях в холодной часовне; однако благочестие, к которому она так стремилась и которым упивалась целых три месяца, испарилось, оставив в ее душе лишь слабый, точно выдохшиеся духи, аромат святости. Теперь Пьера с нетерпением ждала конца недели не из-за воскресной мессы, а из-за субботнего вечера, когда ей с четырех до одиннадцати разрешалось бывать у Белейнинов. Она заранее знала все, что там будет происходить: чай в гостиной, тихая беседа, переодевание к обеду, обед в присутствии одного-двух старых друзей или близких родственников, затем кофе, возможно, немного музыки, а затем глава семьи непременно проводит ее пешком до монастыря. Вот и все. Но она неизменно теперь оказывалась в центре этих тихих вечеров, точно они устраивались специально для нее и служили ей уроками, самыми счастливыми и приятными уроками одной из самых тонких дисциплин на свете. А Пьера была прилежной и способной ученицей, и уже через месяц-полтора любой незнакомец принимал ее за уроженку Айзнара, хорошо воспитанную, умненькую и приятную в общении дочь одного из здешних старинных аристократических родов. Наградой за примерное поведение явилось то, что все вокруг были к ней добры, ценили ее и принимали как свою. Награда, возможно, не вполне отвечала бы приложенным усилиям, если бы не два сопутствующих обстоятельства. Первое заключалось в том, что от нее требовалось лишь внешнее соблюдение здешних правил, но на чувства ее никто не посягал. Пьеру научили должным образом держаться – это тонкое искусство строилось на самообладании, – однако в душу ей не лезли. А второй причиной стремиться по субботам к Белейнинам был Дживан Косте, печальный вдовец вдвое старше Пьеры, неизменный гость этих вечеров.

– Как я рада, что Дживан вновь стал самим собой! – сказала как-то раз госпожа Белейнин, когда они втроем пили кофе, и ее супруг подхватил, чуть заикаясь:

– Что ж, есть б-бальзам в Галааде[29].