Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 24)

В Речном квартале, как всегда, царили вонь, шум и суета. В дверях дома номер девять по Маленастраде сидела квартирная хозяйка, госпожа Роза, и ласково улыбалась очередной приблудной кошке, склонив к ней свое морщинистое смуглое лицо. Кошка важно устроилась у нее на коленях. Итале госпожа Роза тоже улыбнулась, хотя и довольно сдержанно. Ей нравилось, что на втором этаже у нее живет молодой человек «из благородных», хотя Итале точно так же не платил ей за квартиру, как и его сосед, ткач Кунней, недавно поселившийся здесь со всем своим семейством. Когда Френин съехал, хозяйка решила разделить квартиру, сдав две из четырех освободившихся комнат этому ткачу, а две – Итале; так что теперь Итале приходилось пробираться к себе через жилище соседей – в общем, незначительное неудобство при плате всего в десять крунеров. Кунней вечно сидел за станком; он работал на подряде по четырнадцать-пятнадцать часов в день. Фабрика обеспечивала его пряжей, а готовое полотно он сам относил туда для окончательной обработки и раскройки. Такая система была распространена достаточно широко; хозяева предприятий были весьма довольны тем, что изолированные друг от друга работники стараются лишь заработать побольше, соревнуясь друг с другом, и совсем не думают об объединении в какие-то там союзы. Запах крашеной пряжи, ритмичное поскрипыванье и постукиванье станка уже стали для Итале привычными; теперь в той комнате, где он когда-то впервые беседовал с Френином, стоял ткацкий станок, занимая чуть ли не половину ее пространства. Все детишки Куннея были похожи на него – тощие, светловолосые, бледнолицые и какие-то настороженно-покорные. Итале не удавалось разговорить даже пятилетнего сынишку ткача, а уж сам Кунней слово лишнее обронить боялся. Наверное, думал Итале, они боятся не только меня, но и всех, кроме ближайшей родни. Он тихонько проскользнул мимо огромного станка, на котором как бы совершенно самостоятельно двигалось, медленно увеличиваясь в объеме, белое, безупречно ровное полотнище; это напоминало некий не имеющий отношения к человеку естественный космический процесс вроде движения тени на циферблате солнечных часов или горного ледника. Кунней при виде Итале молча кивнул. За стеной тоненько плакал младенец. Итале сел было за письменный стол, намереваясь поработать, но после разговора с Бруноем и безрезультатного путешествия за реку настроение у него было муторное, и он прилег на кушетку в алькове с намерением почитать Монтескье и забыть о своих бедах. Но уже через десять минут он позабыл не только о своих бедах, но и о Монтескье; книга упала ему на грудь, и он, безвольно уронив руки поверх книги, крепко уснул. Разбудил его стук в дверь. Спотыкаясь со сна, Итале поплелся открывать; вся комната была залита красным светом заката. Он ожидал увидеть Брелавая и не сразу сообразил, кто этот рыжеволосый мужчина, что стоит перед ним.

– Я Эстенскар. Мы с вами встречались у Палюдескаров, помните? В августе?

Это действительно был Эстенскар, великий поэт, которым Итале когда-то так громко восхищался, а теперь лишь ошалело смотрел на него, не в силах сдвинуться с места.

– Извините, я, видно, вас потревожил… – Голос у Эстенскара был высокий и довольно пронзительный.

– Что вы, ничуть! Пожалуйста, садитесь… Нет, не на этот стул, у него спинка отваливается…

Эстенскар пошатал спинку стула, удостоверился, что она действительно мгновенно отделяется от сиденья, отложил ее в сторонку и как ни в чем не бывало уселся на убогий стул.

– Я пришел, чтобы извиниться, господин Сорде.

– Изви… извиниться?

– Я тогда не имел права вести себя с вами так грубо.

– Имели, имели! Полное право! – Итале даже руками замахал.

– Мне очень жаль, и я прошу вас простить меня.

– Но вам совершенно не нужно передо мной извиняться, господин Эстен… – У Итале от волнения настолько пересохло в горле, что остаток имени он просто проглотил.

– Нет. Извиниться было совершенно необходимо. Тем более я очень хотел снова поговорить с вами. – Эстенскар улыбнулся – коротко, невесело – и сразу показался Итале совсем молодым. – К сожалению, у Палюдескаров я слишком часто встречаю глупцов, и у меня вошло в привычку грубить им, поскольку именно этого они от меня и ожидают. Однако, как я вскоре понял, вести себя столь же грубо с вами было непростительной ошибкой. Но скажите, вы действительно хотели бы создать свой журнал?

– Да. Пожалуйста, пересядьте на тот стул, он вполне прочный…

– А мне нравится этот. Ну и каковы же у вас успехи?

– Пока что денег хватает на пару номеров, но мне обещаны еще средства. Уже нашелся печатник, который понимает, в какую петлю сует голову. И мы получили письмо от Стефана Орагона из Ракавы…

– И все же расходы ваши вряд ли будут покрыты.

– Ну, если заседание ассамблеи все-таки состоится, можно было бы даже и на некоторую прибыль надеяться.

– А как вы думаете решить проблему цензуры?

– Мой друг Брелавай считает, что уже кое-чего добился. С тем самым человеком… помните? О котором вы тогда упоминали? С Гойне.

Эстенскар снова коротко, пожалуй даже натянуто, усмехнулся.

– И сколько же у вас в редакции народу?

– Мы четверо из Солария. И еще человек шесть-семь из Красноя. В том числе и Дживан Карантай, которого вы, возможно, знаете.

– Да. Очень талантливый писатель и очень хороший человек. По-настоящему добродетельный. Вам повезло. Это очень хорошо, что Карантай будет с вами работать. Значит, это, по всей видимости, будет литературный журнал?

– Поначалу – да. Проще найти общий язык с Управлением по цензуре.

– Вот именно! – презрительно воскликнул Эстенскар, однако в голосе его явно звучало удовлетворение. – Этих олухов, если иметь терпение, всегда в итоге можно обвести вокруг пальца – они ведь никогда не верили в действенность художественного слова, да и к Меттерниху никогда как следует не прислушивались. Он-то понимает, как может быть опасна литература! Да если б Меттерних имел возможность воплотить в жизнь свое самое заветное желание, то в империи на свободе не осталось бы ни одного поэта; все они давно сидели бы в темницах Шпильберга[25]. Нет, я порой просто восхищаюсь Меттернихом! По крайней мере, это действительно сильный противник, у которого есть голова на плечах. И он достаточно просвещен, чтобы бояться могущества идей и слов. Он из поколения, рожденного восемьдесят девятым годом, а не из «новых», всяких там ренегатов типа Генца с их оппортунизмом и безграмотным мистицизмом, поистине достойных слуг этих Габсбургов-Бурбонов-Романовых-Кретинов, не способных распознать идею, даже когда она наставляет ружейное дуло на их пустые головы! Слава Богу, Меттерних в Вене, так что нам здесь предстоит бороться лишь с проявлениями нынешнего тупоумия, а не с изощренным коварством восемнадцатого века!

После столь бешеной тирады ни о какой вежливой сдержанности речи быть, разумеется, не могло.

– Мы назвали журнал «Новесма верба», – сказал Итале, и оба с энтузиазмом погрузились в обсуждение различных планов, перебивая друг друга, сверкая глазами, яростно жестикулируя и бегая взад-вперед по комнате.

Закат тем временем догорел, в комнате стало темновато, но за дверью по-прежнему стучал ткацкий станок. Потом колокола – на университетской церкви Святого Стефана и на звоннице кафедрального собора – пробили шесть, половину седьмого, семь… Крыши и трубы каминов по ту сторону улицы окончательно утонули в густых осенних сумерках, потом зажглись окна, и очертания крыш вновь возникли на фоне мрачного темного неба… Наконец Итале пришло в голову зажечь свечу. Он полностью сосредоточился на этом занятии, а когда поднял голову, то в неверном свете свечи встретился глазами с Эстенскаром, внимательно на него смотревшим.

– Вы понимаете теперь, почему я должен был прийти к вам? – спросил поэт.

– Да, и я очень рад, что вы пришли, – тихо ответил Итале.

– В тот вечер я вас сразу признал, – продолжал Эстенскар, по-прежнему следя за Итале желтоватыми, странно неподвижными глазами. – Не знаю, понимаете ли вы, что я имею в виду, употребляя это слово… Всегда в итоге приходишь в такие места, к таким людям, к которым не мог не прийти… Но если ошибешься, не признаешь их и отвернешься – все, судьба не задастся. Вы меня понимаете?

– По-моему, да.

– Судьба ведь не всегда милостива к человеку, как вам, должно быть, известно… Хотя, мне кажется, вы над этим пока не задумывались… Вы католик?

– В общем, да. Ем с помощью вилки и ножа, ношу шляпу и не украшаю себя перьями.

– Ну и я был таким. Только шляпу я снял.

– Разве внешняя форма так уж важна? – спросил Итале.

– Для поэтов – разумеется. Впрочем, не обращайте внимания. Я бы хотел… рассказать вам о себе, Сорде. – Он отвернулся от света, и лица его не было видно, но голос звучал требовательно и сурово. – Хотя, наверное, вы уже все обо мне знаете от Палюдескаров.

– Я у них с тех пор так и не был.

– Неужели? А Луиза несколько раз поминала вас в разговоре; я думал, вы часто у них бываете. Однако меня удивляет, что они тогда и словом не обмолвились на мой счет. Вообще-то, благоразумная сдержанность не относится к числу их добродетелей. Оба просто обожают сплетни – причем чем грязнее и глупее, тем лучше – и особенно любят так называемые амурные истории, для которых больше подходит старинное слово «адюльтер». Но раз уж мы с вами познакомились, то лучше я сам вам расскажу то, что вы все равно так или иначе узнаете от других. Два года назад я совершил один глупый поступок – влюбился. Мало того, стал любовником замужней женщины. Женщины довольно глупой, очень жадной, очень жестокой и не слишком красивой. Однако она мгновенно запустила свои коготки мне под кожу и стала править моими мыслями и плотью так, что я буквально превратился в марионетку и начинал дергаться, стоило ей шевельнуть пальцем. Я стал ее собственностью. И если бы сейчас она позвала меня, я бы пополз к ее дому на четвереньках. Я немало времени провел у ее дверей, умоляя лакея впустить меня; я даже сходил к ее мужу и в с-слезах… просил его… Простите меня, Сорде! Я сейчас ухожу. И вообще, все эти истории вам совершенно ни к чему.