Урсула К. – Всё об Орсинии (страница 103)
Три дня кряду Сара была исключительно с ним вежлива. Не доверяя ей, Санзо попытался ее спровоцировать, но она, приберегая свои вспышки гнева для Вольфа и Альбрехта, оставляла спички там, где Санзо легко мог их найти, спрашивала, не нужно ли ему еще денег (из его же собственной пенсии) и не хочет ли он сходить в пивную. В конце концов она спросила: может быть, стоит кому-то приходить к ним иногда и читать ему вслух?
– Что именно читать? – поинтересовался Санзо.
– Газету, например, да все, что угодно! Может, тебе стало бы повеселей. Наверное, кто-нибудь из детей Бенатов смог бы это сделать. Хотя бы Лиша. Я ее вечно с книгой в руках вижу. Ты ведь раньше всегда так много читал!
– Это увлечение у меня давно прошло, – глупо и горько пошутил он, но Сара ничего не заметила и неслась дальше на всех парусах, увлеченно рассказывая, как идут дела в прачечной госпожи Бенат, как Лишу выгнали с работы, как и где искать книги, оставшиеся от матери Санзо, которая тоже была большой любительницей чтения, вечно с книжкой в руках.
Санзо слушал вполуха, ничего не отвечая, однако совершенно не удивился, когда на следующий день к вечеру Лиша зашла ему почитать. Сара обычно не сворачивала с избранного пути. Она даже успела откопать в одном из ящиков в комнате Вольфа три книги, принадлежавшие матери Санзо, старые романы в школьном издании. Лиша, которой, судя по ее голосу, было очень не по себе, тут же начала читать ему один из этих романов – книгу Карантая «Молодой Лийве». Сперва она очень торопилась, кашляла, голос у нее садился от волнения, но потом увлеклась и с удовольствием читала почти до прихода Сары и Альбрехта, а под конец спросила:
– Мне завтра прийти?
– Если хочешь, – сказал Санзо. – Мне твой голос нравится.
На третий день она уже совершенно ничего не замечала вокруг и следила только за развитием сюжета этого длинного, изящно написанного романа. Санзо романтическая история уже надоела, однако он настроен был миролюбиво и терпеливо слушал. Лиша приходила читать два-три раза в неделю после обеда, когда матери в прачечной не требовалась ее помощь, и Санзо привык на всякий случай возвращаться домой к четырем.
– Тебе, видно, нравится этот Лийве, – сказал он, когда однажды, закончив читать, Лиша закрыла книгу.
Они сидели за кухонным столом. В кухне долгими сентябрьскими вечерами было уютно и тихо.
– Ах, он жутко невезучий, – сказала девушка с таким горячим сочувствием, что самой стало смешно.
Санзо тоже улыбнулся. Его красивое, напряженно застывшее лицо вдруг, благодаря этой улыбке, совершенно переменилось, ожило. Он протянул руку, отыскал книгу и пальцы Лиши на ней и накрыл руку девушки своей рукой:
– Неужели он тебе нравится именно поэтому?
– Не знаю!
Он резко поднялся и, обойдя вокруг стола, остановился возле нее. Он стоял так, что теперь она не смогла бы встать. Лицо его снова было напряженно-внимательным.
– Сейчас темно?
– Нет. Еще только вечер.
– Мне очень хотелось бы посмотреть на тебя, – сказал он, и его левая рука нежно, легонько коснулась лица Лиши.
Она вздрогнула, но сразу замерла и сидела не шевелясь. Санзо взял ее за плечи, сперва тоже очень легко, но потом сильно сжал их и, приподняв девушку со стула, прижал к себе. Он весь дрожал. Лиша вела себя совершенно спокойно. Он целовал ее губы, лицо, тщетно попытался расстегнуть блузку, потом вдруг резко отстранился и выпустил ее.
Она глубоко вздохнула – точно всхлипнула. Легкий сентябрьский ветерок веял вокруг них, влетая в открытое в соседней комнате окно. Он стоял к ней спиной, и она мягко окликнула:
– Санзо…
– Ты лучше уйди, – сказал он. – Нет! Я не знаю… Извини меня. Уйди, Лиша.
Она минутку постояла, затем наклонилась и прижалась губами к его руке, которой он держался за край стола. Потом взяла свой платок и вышла. Закрыв за собой дверь, она постояла немного на лестничной площадке. Сперва ничего слышно не было, потом в квартире Санзо скрипнул стул, а потом она услышала, как он насвистывает песенку – очень тихо, настолько тихо, что она даже не была уверена, из-под его ли двери доносится свист. Потом кто-то начал подниматься по лестнице, и Лиша сбежала вниз, но песенка застряла у нее в голове; слова она знала, это была старая песня, и она напевала ее вполголоса, идя через двор:
Через два дня она пришла снова. Оба не знали, что сказать, и Лиша тут же принялась читать. Они добрались до той главы, где к больному поэту Лийве на чердак приходит графиня Луиза; эта глава называлась «Первая ночь». Губы у Лиши пересохли от волнения, голос несколько раз прерывался.
– Дай мне, пожалуйста, глоток воды, – сказала она, однако воды так и не получила. А когда встала из-за стола, то встал и он. И протянул к ней руку. И она эту руку взяла.
Но в том, как она прильнула к нему, чувствовалось нечто неясное, недоговоренное, некое движение души, подавленное в самом начале, еще до того, как она поняла, что чему-то противится.
– Ладно, – прошептал он, и его руки стали нежнее. Ее глаза были закрыты, его – открыты; они стояли так, не зажигая лампы, в темноте, совершенно одни.
На следующий день Лиша начала было читать, потому что они по-прежнему не могли разговаривать друг с другом, однако прервала чтение еще раньше. Потом несколько дней она помогала матери в прачечной. За работой она все время напевала ту песенку:
Склоняясь над корытом, мать подхватила песенку. Но Лиша тут же петь перестала.
– А мне что, нельзя? У меня эта твоя песенка за день в ушах навязла.
Госпожа Бенат снова опустила в дымящуюся воду красные, изъеденные мылом руки. Лиша пропускала через гладильный каток рабочий комбинезон.
– Да полегче ты! Что не так?
– Да нет, просто не лезет.
– Может, пуговица попала? Чего это ты в последнее время стала такая нервная?
– Ничего я не нервная.
– Я ведь не Санзо Чекей. Я тебя насквозь вижу, детка!
Обе молчали, пока Лиша продолжала сражаться с катком. Госпожа Бенат подняла корзину с мокрым бельем, прижимая ее к груди, и со стоном поставила на стол.
– Ты это сама придумала – читать ему?
– Нет, его тетка попросила.
– Сара?
– Она сказала, может, это его немного развеселит.
– Развеселит, надо же! Значит, Сара? Да она бы уже давно выгнала и его, и Вольфа на улицу, если бы не их пенсии! И я не уверена, что стала бы ее за это винить. Хотя Санзо, правду сказать, сам о себе заботится, и куда лучше, чем можно было ожидать. – Госпожа Бенат водрузила на стол еще одну корзину с бельем, стряхнула с распухших рук хлопья мыльной пены и повернулась к дочери лицом. – А теперь послушай-ка меня внимательно, Алиция. Сара Чекей – женщина, конечно, достойная. Но ты впредь будешь слушаться меня, а не ее. Поняла?
– Да, мама.
Лиша в тот день после обеда была свободна, однако к Чекеям не пошла. Она повела младшую сестренку в парк на кукольный спектакль и возвратилась домой только уже совсем в сумерках, когда ветреный осенний вечер подходил к концу. В ту ночь она поудобнее улеглась в постели, вытянувшись на спине и вольно расправив руки, и стала думать о том, что сказала ей мать. Это имело непосредственное отношение к Санзо. Неужели Сара специально хотела оставить их с Санзо вдвоем? Но зачем? Уж конечно, не по той же причине, по какой ей самой, Лише, хотелось остаться с Санзо наедине. Но тогда что в этом плохого? Неужели мать боится, что Лиша может влюбиться в Санзо?
Тут в ее мысленном разговоре с самой собой возникла небольшая пауза, а потом она подумала: «Но я ведь уже влюблена в него». Она как-то ни разу об этом не задумывалась в последние дни, с тех пор как он впервые поцеловал ее; теперь же мысли ее прояснились и все вдруг встало на свои места. Неужели она до сих пор этого не понимала? Странно, ведь это же совершенно очевидно! Но мама тоже должна понять ее; она ведь всегда все понимала, даже раньше, чем сама Лиша. Впрочем, мама и не сказала ни слова предостережения, ни слова против Санзо. Она сказала только, чтобы Лиша держалась подальше от Сары. И это правильно. Лише Сара тоже не нравилась, так что она охотно согласилась с требованием матери: больше не слушать Сару, что бы та ей ни говорила. А между прочим, что Сара еще может ей сказать? И вообще, все это не имеет к Саре ни малейшего отношения.
– Санзо, – шепнула Лиша одними губами, чтобы не услышала ее сестра Ева, спавшая рядом; потом, довольная собой, она повернулась на бок, свернулась калачиком и уснула.
На следующий день она пошла к Чекеям и, когда они с Санзо, как всегда, сидели за столом в кухне, все посматривала на Санзо, разглядывая его. Глаза у него выглядели как у всех людей, слепоту выдавало лишь напряженное выражение лица да страшно изуродованный висок; даже под волосами видны были шрамы. Но разве ей эти шрамы отвратительны? Разве ей хочется убежать и не видеть их, хотя именно такое желание возникало у нее при встрече с ребенком, страдающим водянкой, или с нищим, у которого вместо носа две огромные дыры? Нет, напротив, ей хотелось легко и нежно коснуться его шрамов – так, как он тогда впервые коснулся ее лица; хотелось погладить его по голове, провести пальцем по уголкам рта, сжать его сильную, спокойно лежащую на столе руку, когда он терпеливо ждет продолжения чтения или начала разговора… Единственное, что ее в нем раздражало порой, – это какая-то неосознанная пассивность, зависимость от обстоятельств, сквозившая и в терпеливой манере выжидать, и в смиренной позе. Человек с таким лицом и с такой фигурой просто не мог, не должен был проявлять такую пассивность!