Урсула К. – На самом дальнем берегу (страница 39)

Наступила такая тишина, как будто умолк даже шум моря. Аррену показалось, что солнце тоже потускнело, хотя по-прежнему стояло высоко в чистом небе. Тьма опустилась на берег, все теперь виделось как сквозь закопченное стекло; прямо перед Гедом мрак быстро сгущался, и было трудно разглядеть, что там происходит. Похоже, что там ничего и не возникало, по крайней мере, ничего, что можно различить на свету, — просто бесформенный сгусток тьмы.

И неожиданно оттуда появился человек. Это был тот же самый человек, которого они видели в первый день на вершине дюны, черноволосый и длиннорукий, высокий и гибкий. Теперь он держал в руке длинный стержень или клинок из стали, покрытый по всей длине выгравированными рунами, и этот предмет он наклонил навстречу Геду, который стоял к нему лицом. Но во взгляде его было нечто странное, как будто солнце слепило ему глаза, и он ничего не видел.

— Я пришел, — сказал он, — пришел — как всегда прихожу, — потому что сам решил, а не потому, что подчинился твоему зову. Ибо ты не можешь вызвать меня, Верховный Маг. Я не призрак. Я живой, только я один действительно живой! Ты думаешь, что живешь, но на самом деле ты умираешь! Ты знаешь, что я держу в руке? Это жезл Серого Мага — того, кто заставил молчать Нерегера. Жезл учителя моего искусства. Но теперь я сам и Учитель, и Господин. И теперь у меня достаточно силы, чтобы сыграть с тобой.

И с этими словами он внезапно вытянул вперед стальной клинок, чтобы коснуться им Геда, который стоял так, будто не мог ни шевельнуться, ни произнести слово. Аррен стоял на шаг позади Геда и собрал всю волю, заставляя себя рвануться навстречу врагу, но не мог даже шевельнуться, не мог даже коснуться рукояти меча, а слова застряли в горле.

Но тут над Гедом и Арреном, прямо над их головами, в огромном яростном прыжке пролетело могучее тело дракона и ринулось всей безмерной силой вниз на врага; заколдованная сталь вошла в покрытую броневой чешуей грудь дракона — ушла целиком; но человек рухнул под обрушившейся на него тяжестью, был раздавлен и сожжен дотла.

Затем Орм Эмбар поднялся с песка, выгнул дугой тело и бешено забил крыльями, изрыгая из пасти сгустки огня; потом жутко закричал. Он пытался взлететь, но уже не мог. Пагубный холодный металл пронзил ему сердце. Он рухнул на песок, и из его пасти хлынула, дымясь, черная ядовитая кровь, огонь, бивший из его ноздрей, слабел и угасал, пока ноздри эти не стали ямами, забитыми пеплом. Он уронил на песок огромную голову.

Так умер могучий Орм Эмбар на том же месте, где некогда умер его пращур Орм, и тело его затихло навеки над костями Орма, погребенными в песке.

Но там, где он вбил в землю своего врага, лежало что-то безобразное, съежившееся, похожее на труп огромного паука, засохшего в своей паутине. Он был сожжен дотла дыханием дракона, разорван на части его когтистыми лапами и раздроблен тяжестью огромного тела. Но, наблюдая за ним, Аррен увидел, что тот шевелится. Вот он пополз в сторону, подальше от дракона.

Потом он поднял лицо. Никакой красоты в нем не осталось, только безобразная старость. Это было лицо старика, настолько зажившегося на свете, что обычный старик по сравнению с ним казался цветущим младенцем. Рот его иссох, глазницы были пусты — и очень долго пусты. Так Гед и Аррен увидели наконец настоящее живое лицо своего врага.

Оно отвернулось от них. Сожженные, почерневшие руки протянулись вперед, и в них стала сгущаться тьма, та самая бесформенная тьма, которая колыхалась и вздувалась, затмевая солнце. Между ладонями Губителя она сформировалась в некое подобие сводчатого входа или ворот, расплывчатых, смутных, лишенных четких очертаний, и сквозь них не было видно ни бледного песка, ни океана, лишь какой-то покатый склон, уходящий в тусклую тьму.

И вот раздавленная фигура поползла в эти ворота, но когда доползла и оказалась в темноте, неожиданно встала, побежала по склону вниз и пропала.

— Идем, Лебаннен, — сказал Гед, взяв мальчика за руку правой рукой, и вместе они вступили в иссохшую страну.

12. Сухая страна

  тусклой, льнущей к земле тьме тисовый жезл в руке мага светился приглушенным серебристым светом. Вскоре глаза Аррена уловили и некое другое слабое мерцающее движение: это были вспыхивающие искорки, пробегающие по клинку меча, который он держал обнаженным в руке. Еще на берегу Селидора, как только подвиг и смерть дракона разорвали вяжущие чары, принц тут же обнажил свой меч, а здесь, где он всего лишь тень, он все-таки оставался живой тенью, несущей с собой тень своего меча.

Больше не виднелось ни единого светлого проблеска. Они как бы оказались поздней вечерней порой в конце ноября под затянутым тучами небом, в неумолимом, холодном, мглистом воздухе, в котором хотя и можно было что-то разглядеть, но недалеко и нечетко. Аррен узнал это место — ту самую пустошь и бесплодие своих кошмарных, безнадежных снов; но ему казалось, что он зашел дальше, в безмерно большее число раз дальше, чем когда-либо заходил в своих снах. Он ничего не мог разглядеть отчетливо, разве лишь то, что он и его спутник стояли на склоне какого-то холма, и перед ними была низкая каменная стена, по колено взрослому человеку.

Гед сжимал руку Аррена своей правой рукой. Теперь он двинулся вперед, и Аррен пошел вместе с ним. Они переступили через каменную стену.

Перед ними уходил вниз бесформенный длинный склон, спускавшийся куда-то в темноту.

Но наверху, там, где Аррен ожидал увидеть тяжелую облачную пелену, было черное небо, усыпанное звездами. Он поглядел на них, и ему показалось, что сердце в груди съежилось и стало маленьким и холодным как лед. Среди них не было ни одной из тех звезд, какие он знал прежде. Они сияли, недвижимые и немигающие. Это были те самые звезды, которые не встают и не заходят, никогда не прячутся за облаками, — звезды, которым не суждено хотя бы раз потускнеть на солнечном восходе. Спокойные и маленькие, сияли они над сухой страной.

Гед направился вниз по противоположному склону холма бытия, и Аррен шел с ним нога в ногу. Охваченный тоскливым страхом, мальчик, однако, чувствовал такую решимость, такую целеустремленность и волю, что страх не мог возобладать над ним; собственно, Аррен не позволял себе даже думать о том, как ему страшно, а потому этот ужас притаился в глубинах его существа и тосковал, как тоскует зверь, запертый в помещении и посаженный на цепь.

Им казалось, что они уже очень долго идут вниз по склону холма, но скорее всего они прошли совсем небольшой путь, потому что время там не двигалось, не дул ветер и не перемещались по небу звезды. Затем они вышли на улицы одного из городов, и Аррен увидел дома с окнами, в которых никогда не горел огонь; в некоторых из домов в дверях стояли мертвые — с тихими лицами и пустыми ладонями.

В городе существовали рыночные площади, только безмолвные и безлюдные. Никто там не покупал и не продавал, не торговался и не тратил деньги. Ничто не употреблялось в дело, ничего не изготовлялось. Лишь Гед и Аррен шли по узким улочкам, хотя несколько раз они видели чью-то фигуру у перекрестков, но всегда на расстоянии, так что ее нельзя было как следует различить во мраке. Завидев ее в первый раз, Аррен резко остановился, поднятым мечом показывая на нее, но Гед покачал головой и пошел дальше. И Аррен потом понял, что эта фигура — женщина, которая шла очень медленно, не убегая от них.

Все, кого они встретили — немногие, ибо хотя мертвых и много, но страна их очень велика, — либо неподвижно стояли, либо бесцельно и медленно двигались куда-то. Ни на ком из них не виднелись никаких ран, в отличие от Эррет-Акбе, призрак которого был вызван на белый свет в том месте, где он некогда погиб. Ни на одном из людей они не заметили признаков смертельных ран или болезней. Все они излечились от всех болезней — но, увы, и от жизни. В них ничто не вызывало отвращения, вопреки опасениям Аррена, ничто не отталкивало, по крайней мере, в том смысле, как этого ожидал Аррен. Лица их, тихие и спокойные, не выражали ни гнева, ни желаний, и в затененных глазах не светилось никаких надежд.

Понемногу вместо трепета сердце Аррена охватывала глубокая жалость, и хотя в глубине души еще жил прежний страх, теперь он боялся уже не за себя, а за всех людей. Ибо он видел дитя и мать, которые умерли вместе, но ребенок не резвился и не плакал, а мать не брала сына на руки, даже не смотрела на него. А те, кто умерли от любви, равнодушно скользили по улице мимо друг друга.

Неподвижно стоял гончарный круг, ткацкие станки были пусты, печи холодны. Нигде не слышалось не то что поющего голоса, но и ни единого произнесенного вслух слова.

Темные улицы между темными домами вели и вели куда-то, и они шли и шли по этим улицам. Звук их шагов был единственным звуком в этом городе, а может, и во всей стране. Было холодно. Поначалу Аррен не замечал холода, постепенно заползавшего в сердце и душу, заменявшую ему плоть. Он чувствовал, что очень устал, а им предстоит еще очень долгий путь. Зачем они идут вперед, думал он, и его шаги чуточку отставали от мерной поступи Геда.

Неожиданно Гед остановился, повернувшись лицом к человеку, стоявшему на перекрестке двух улиц. Был он тонок и высок, и Аррену показалось, что он где-то видел его лицо, но не мог припомнить где. Гед заговорил с ним; с тех пор как они переступили стену из камней, это был первый голос, нарушивший тишину: