Урсула К. – На самом дальнем берегу (страница 33)
Учитель Призываний, как слепой, вытянул перед собой руки и, как дитя, ухватился за руку своего друга. Он глубоко вздохнул. Наконец поднялся, слегка оперся об Учителя Превращений и сказал трясущимися губами, пытаясь изобразить некое подобие улыбки:
— Знаешь, подбодрить тебя в свой черед я, пожалуй, не смогу.
— Что ты видел, Торион?
— Фонтаны. А потом увидел, как они начали никнуть, как ручьи и потоки пересохли, а края родников сомкнулись. Но перед этим я успел заглянуть под землю. Там все было черно и сухо. Ты увидел море, каким оно было до Творения. Но я… я увидел то, что будет после… Я видел, как будет выглядеть мир, когда он станет Небывшим. — Он облизал губы. — Хотел бы я, чтоб сейчас здесь оказался Верховный Маг, — сказал он.
— Я бы хотел, чтобы мы сейчас были с ним.
— Где? Мы же не знаем, где он. И нам теперь нечем искать его. — Учитель Призываний глянул вверх, в окно, сквозь которое было видно синее безмятежное небо. — Никакое послание не сможет прийти к нему, никакое призывание не достигнет его. Он находится там, где ты видел пустынное море. Он сейчас там и направляется в страну, где иссохли все источники. Он там, где наше искусство бесполезно… Однако, может быть, все еще существуют некие чары и заклятия, которые могут достичь его, — те, что изложены в Палнском Учении.
— Но те чары предназначены для того, чтобы призывать мертвых в мир живых.
— Но некоторые из них призывают живых в мир мертвых.
— Уж не думаешь ли ты, что он мертв?
— Я считаю, что он идет к смерти, что его притягивает к ней. И нас тоже. Наша сила покинула нас, как и наши знания, надежды и удачи. Наши истоки иссохли.
Учитель Превращений некоторое время с тревогой вглядывался в его лицо.
— Не пытайся отыскать его, Торион, — сказал он наконец. — Он знал, что следует искать, знал задолго до того, как мы догадались. Для него весь мир, как этот Камень Шелиэт: он смотрит в него и видит, что было, что есть и что должно быть… Мы ничем не сумеем помочь ему. Великие заклятия становятся слишком опасными, и из всех самое опасное — то Учение, которое ты упомянул. Мы должны, как он просил, быть твердыми и следить за стенами Рока и помнить Имена.
— Я помню, — сказал Учитель Призываний. — Но мне нужно пойти к себе и обдумать все это.
И он покинул комнату в башне, двигаясь чуть скованно и высоко держа свою благородную, темную голову.
Утром Учитель Превращений направился разыскивать его. Войдя в комнату Учителя Призываний, после того как некоторое время тщетно стучал в дверь, он нашел его простертым в неудобной позе на каменном полу, словно опрокинутым навзничь каким-то тяжелым ударом. Руки его, широко раскинутые в жесте, характерном для Призываний, были холодны, а широко открытые глаза не видели ничего. Хотя Учитель Превращений, встав перед ним на колени, звал его со всей властью, данной магу, трижды подряд называя его Торионом и его истинным именем, тот лежал неподвижно и не откликался. Он не был мертв, но жизни в нем сохранилось лишь на столько, сколько хватало для редких ударов сердца да еле уловимого дыхания. Учитель Превращений взял в свои руки его ладони и, сжимая их, тихонько прошептал:
— Ох, Торион, ведь это я заставил тебя смотреть в Камень. Это моя вина!
Потом, поднявшись, он поспешно покинул комнату и побежал по коридорам Дома, громко крича всем, кто ему встречался, и Учителям, и ученикам:
— Враг проник к нам! Он среди нас! Он проник на Рок, несмотря на всю защиту! Он нанес нам удар! Поразил прямо в сердце!
Хотя это был добрый и мягкий человек, теперь он выглядел как одержимый, так что те, кто его видел, пугались.
— Позаботьтесь об Учителе Призываний! — говорил он. — Хотя кто сможет теперь призвать назад его дух, если сам Учитель этого искусства уходит от нас?
Послали за Учителем Целения. Он приказал уложить Ториона, Учителя Призываний, в постель, и тепло укрыть его; но не стал заваривать травы и составлять целебные зелья; не пел наговоры, которые помогали хворому телу или возмущенному духу. С ним был один из его учеников, всего лишь мальчик, который не стал еще колдуном, но подающий большие надежды в искусстве целения. Этот мальчик спросил:
— Учитель, неужели ему ничем нельзя помочь?
— По эту сторону стены — нет, — сказал Учитель Целения. Затем, вспомнив, с кем говорит, он продолжал: — Он не болен, мальчик; но если даже и есть в его теле лихорадка или немочь, я не знаю, может ли что-либо исцелить его. Последнее время мне кажется, что мои травы утратили вкус и остроту, и хотя я могу произносить слова наговоров и заклинаний, но в них не осталось никакой полезной силы.
— Это похоже на то, о чем нам вчера говорил Учитель Песнопений. Он вдруг замолчал, не закончив песни, которую мы учили, и сказал: «Я не понимаю, что означает эта песня». И вышел из комнаты. Кое-кто из мальчиков засмеялся, но я чувствовал себя так, будто пол уходит у меня из-под ног.
Учитель Целения посмотрел на простое, умное лицо мальчика, потом перевел взгляд вниз, на лицо Учителя Призываний, холодное и как бы застывшее.
— Он еще вернется к нам, — сказал он. — Не может быть, чтобы повсюду забылись все песни.
Но в ту же ночь Учитель Превращений покинул Рок. Никто не видел, как он уходил. Он спал в комнате с окнами в сад; утром одно окно оказалось широко распахнутым, а Учителя нигде не было. Все решили, что он, воспользовавшись искусством превращения, превратился в какую-нибудь птицу или зверя, а может, даже в ветер или туман и бежал с Рока, возможно для того, чтобы разыскать Верховного Мага. Некоторые, хорошо знавшие, что волшебник, изменивший свое телесное обличье, может попасться в сети собственных чар, допустив ошибку в правилах искусства, или в том случае, если ему изменит сила, очень боялись за него, но ничего не говорили о своих опасениях.
Так получилось, что Совет Мудрых недосчитывался уже не одного, а трех Учителей. Дни шли за днями, но на остров не доходила ни единая весть от Верховного Мага. Учитель Призываний лежал как мертвый, а Учитель Превращений не возвращался. В Большом Доме нарастали холод и мрак. Мальчики шепотом обсуждали происходящее, и некоторые из них говорили, что надо уезжать с Рока, потому что их уже ничему не учат здесь.
— Возможно, — говорил один мальчик, — все это с самого начала было сплошным надувательством — все эти россказни про тайные знания и могущественные искусства. Из всех Учителей только Учитель Рукотворения еще может показать кое-какие фокусы, и мы все знаем, что это такое. Это только ловкость рук, как он сам говорит — всего лишь иллюзии. А все остальные либо прячутся, либо отказываются хоть что-то сделать или показать, понимая, что тайна шарлатанства раскрыта.
Другой, выслушав, сказал:
— Ну ладно. Поставим вопрос так: что это такое, это волшебство? Что представляет собой искусство магии, если не простое умение показывать всякие видимости? Смогло оно хоть раз спасти какого-нибудь человека от смерти или дать долгую жизнь? Одно я знаю наверняка — если бы маги и впрямь имели такую силу, какую приписывают себе, они жили бы вечно!
И мальчики начинали обсуждать все, что они знали о великих магах, которые не смогли спастись. О том, как Морред был убит в битве, как Нерегер пал от руки Серого Мага, Эррет-Акбе был сражен драконом, а Геншер, предшествующий Верховный Маг, умер от обычной хвори в своей постели, как простой человек. И одни мальчики охотно слушали все эти рассуждения, ибо сердца у них были завистливые; другие, слушая это, чувствовали себя совершенно несчастными.
Все это время Учитель Целостности оставался один в Вековечной Роще и никому не позволял вступить в нее.
Не изменился один лишь Привратник, хотя его редко кто видел. Его глаза не омрачали тени. Он улыбался и охранял двери Большого Дома от Короля Призраков, ожидая возвращения хозяина.
10. Драконьи острова
— Гляди! Видишь те два острова? Это самые южные из Драконьих Островов.
— У тебя действительно ястребиные глаза, господин мой, — удивился Аррен, который, не проснувшись еще как следует, щурясь, глядел вдаль. — Я не вижу ничего.
— Поэтому меня и прозвали Ястребом, — ответил маг.
Он был по-прежнему в хорошем настроении, очевидно сумев каким-то образом стряхнуть с себя все дурные предчувствия и не пытаясь заглядывать в ближайшее будущее.
— Ну как, — спросил он, — что-то увидел?
— Чаек, — сказал Аррен, который усиленно протирал глаза и старался обследовать весь раскинувшийся перед ним голубовато-серый горизонт.
Волшебник рассмеялся:
— Ну ты даешь! Ни один маг не разглядит чайку с расстояния в двадцать миль!
Тут как раз солнце выбралось из скопления тумана в восточной части неба, и крохотные, кружащиеся по небу пятнышки, на которые глядел Аррен, заискрились, как золотые брызги, которые стряхнули с неба в воду, или как пылинки в солнечных лучах. И тогда Аррен понял — это были драконы.
Чем ближе подплывала «Зоркая» к островам, тем больше видел Аррен драконов — парящих в небе, кружащих на утреннем ветерке; от радости его сердце готово было выпрыгнуть из груди. Это была радость, которая сродни боли, — радость исполнения желаний. В полете драконов ощущались блеск и величие смертного мира. В их красоте дышала и чудовищная сила, и безудержная дикая воля, и изящество разума. Ибо драконы — мыслящие существа, владеющие речью и древней мудростью: в узорах их полета читалось яростное, дикое согласие.