Урсула К. – На самом дальнем берегу (страница 20)

Суровое лицо Ястреба на мгновение смягчилось.

— Я не могу сказать тебе это, — ласково произнес он.

— А я могу открыть тебе одну тайну, — сказала она. Теперь она выпрямилась и встала к нему лицом, и в ее голосе и осанке проглянуло былое достоинство. — Я не хочу жить и жить вечно. Я бы предпочла вернуть имена вещей. Но они ушли. Их больше нет. Имена больше не имеют никакого значения. Больше нет никаких тайн. Хочешь знать мое имя? — Ее глаза загорелись огнем, кулаки сжались, она наклонилась к нему и прошептала: — Меня зовут Акарен. — Потом громко завизжала: — Акарен! Акарен! Мое имя — Акарен! Теперь все знают мое тайное имя, мое истинное имя, и нет больше тайн, и нет истины, и нет смерти… смерти… смерти… смерти…

Она выкрикивала это слово с рыданием, и с губ ее стекала слюна.

— Успокойся, Акарен!

Она сразу стихла. Слезы текли по ее лицу, грязному и мокрому; а пряди неубранных волос прилипли к щекам.

Ястреб взял в ладони это сморщенное, заплаканное, грязное лицо и очень легко и нежно поцеловал ее в глаза. Она стояла не шевелясь, закрыв глаза. Тогда он коснулся губами ее уха и сказал что-то на Древнем Языке, потом еще раз поцеловал ее и отпустил.

Она открыла глаза, какое-то время глядела на него задумчивым, вопрошающе-удивленным взглядом. Так смотрит на мать новорожденное дитя — и так смотрит мать на ребенка. Потом медленно повернулась и пошла, вошла в дверь и закрыла за собой: все это она проделала в молчании, и пока они могли ее видеть, на лице ее сохранялось все то же задумчиво-удивленное выражение.

Так же молча маг повернулся и направился назад, к дороге, а вслед за ним и Аррен. Он не осмеливался задавать вопросы. Вскоре маг остановился посреди погибшего сада и сказал:

— Я вынул из нее имя и дал ей новое. И поэтому она чувствует себя примерно как только что родившаяся — или рожденная заново. Больше ей ничем нельзя помочь и не на что надеяться.

Голос у него был напряженный и какой-то сдавленный.

— Она была женщиной, наделенной истинной силой, — продолжал он. — Не просто колдунья или изготовительница всяких зелий, но женщина, владеющая знаниями и искусством и использующая их для сотворения красоты. Честная, гордая и благородная женщина. Ее искусство было ее жизнью. И вдруг все ушло и ничего не осталось. — Он резко отвернулся и пошел прочь между рядами деревьев, остановился под яблоней и постоял некоторое время возле ствола, спиной к Аррену.

Аррен ждал его под горячим солнцем в редкой тени, отбрасываемой листьями. Он понимал, что Ястреб пристыжен тем, что, поделившись с Арреном своими чувствами, он возложил на плечи юноши излишнее бремя; и действительно, мальчик не знал, что ему сказать или сделать. Но в душе он разделял горе своего спутника, правда, теперь уже не чувствуя к нему того пылкого обожания, что вначале, но мучительно сострадая ему, как будто между ними возникла сокровенная связь, соединившая их нерушимыми узами. Ибо теперь он начал понимать, что любовь в значительной мере есть сопереживание, без которого она поверхностна, неполна и недолговечна.

Вскоре Ястреб вернулся к нему через зеленую тень сада. Не говоря ни слова, они пошли дальше рука об руку. Стало жарко, недавний ночной дождь высох на листьях и впитался в землю; пыль поднималась над дорогой из-под их ног. Начало дня показалось Аррену тоскливым и скучным, как будто зараженным ночными сновидениями; теперь же он испытывал удовольствие от солнечного жара и облегчение, когда дорога шла в тени; ему было приятно, что можно вот так просто идти и идти, не утруждая себя раздумьями и недобрыми предчувствиями о том, что ждет их там, куда они направляются.

Это было очень кстати, потому что там они ничего не добились. Все послеполуденное время они разговаривали с людьми, добывающими в карьере земляные краски, а затем торговались из-за нескольких камешков, которые будто бы и являются пресловутым эмалевым камнем. Когда они тащились назад к Сосаре под вечерним солнцем, словно придавившим невидимой тяжестью их головы и шеи, Ястреб сказал:

— Это всего-навсего голубой малахит; но мне кажется, что ни здесь, ни в Сосаре никто не видит разницы.

— Они тут все какие-то странные, — отозвался Аррен. — У них, похоже, все так: они нигде и ни в чем не видят разницы. Об этом вчера вечером тот мужичок сказал старосте: «Ты не можешь отличить настоящую лазурь от голубой грязи»… Они жалуются на скверные времена, но не знают, когда эти скверные времена начались. Они говорят, что их работа превратилась в дрянную подделку, но ничего не делают, чтобы исправить положение; они даже не видят разницы между ремесленником и творцом наговоров, между простой ловкостью рук и искусством магии. Похоже на то, что у них в головах что-то испортилось — то самое, чем они различают рисунки и оттенки красок. Будто для них все в мире теперь одного цвета — грязно-серого.

— Ну да, — задумчиво согласился маг. Какое-то время он упрямо тащился по пыли, свесив голову и ссутулив плечи, похожий на нахохлившегося ястреба; хоть он и был низкорослым, но шел размашистыми шагами. — Так чего же, по-твоему, им не хватает? — спросил он немного погодя.

И Аррен ответил тут же, без раздумий:

— Радости жизни.

— Ну да, — сказал Ястреб, выслушав суждение Аррена и подумав над ним. — Я рад, — произнес он наконец, — что ты, мальчик, можешь думать за меня. Я устал и совершенно отупел. С самого утра мне как-то неможется от жары — с тех пор, как мы говорили с женщиной, прежде имевшей имя Акарен. Мне не нравятся ни пустота, ни разрушение. И я не люблю наживать врагов. И если уж мне обязательно надо иметь врага, то я не хотел бы искать его сам, чтобы сойтись в бою. А если и стоит за чем-то охотиться, то лучше уж за сокровищем, а не за каким-нибудь отвратительным существом…

— Или врагом, господин мой? — спросил Аррен.

Ястреб кивнул.

— Ты имеешь в виду того, о ком она говорила — Великого Человека, Короля Теней?

Ястреб кивнул снова.

— Да, так я теперь считаю, — сказал он. — Я думаю, что нам следует отыскать не только зловещее место, но и страшную личность. Ту, от которой исходит зло, от которой пришла на остров беда: утрата мастерства и гордости, безрадостность и опустошенность. Все это дело чьей-то злой воли. Но я уверен, дух той злой воли даже не заглядывал сюда и не подозревал ни о существовании Акарен, ни о Лорбанери. Мы видим только обломки крушения, как если бы следовали по горному склону вслед за каретой беглеца, которую подхватила и потащила горная лавина…

— А не может ли она — Акарен — рассказать тебе еще что-нибудь про этого врага: кто он, откуда, где его искать и что он собою представляет?

— Не надо сейчас об этом, мальчик, — попросил маг тихо и как-то печально. — Не сомневайся — она могла бы рассказать. Ибо даже в своем безумии, даже утратив силу, она не забыла, что была волшебницей. Но я не хотел бы принуждать ее отвечать мне. Это для нее слишком мучительно.

И он пошел дальше, так же понурив голову и чуть ссутулив плечи, как будто сам, испытывая невыносимую боль, спешит поскорее избавиться от нее.

Аррен обернулся, услыхав позади себя на дороге чью-то шаркающую походку. Незнакомый мужчина бежал вслед за ними на заметном расстоянии, но быстро нагоняя. Поднятая им дорожная пыль и его жесткие, как проволока, длинные, всклокоченные волосы, подсвеченные сзади заходящим солнцем, образовывали вокруг головы как бы красный ореол; а отбрасываемая им длинная тень делала причудливые скачки от ствола к стволу в островках садов, жмущихся к дороге.

— Послушайте! — кричал он. — Постойте! Я нашел ее! Нашел!

Он нагнал их. Рука Аррена сначала потянулась к пустому месту на поясе, где должна была находиться рукоять меча, и, не найдя ее, сжалась в кулак — на это ушло полсекунды. Насупившись, он решительно двинулся наперерез незнакомцу. Тот был на целую голову выше Ястреба, широкоплеч и дюж, хотя сейчас совсем задыхался от бега. Оказалось, что глаза у него дикие и весь он дрожит как в горячке, словом, это был настоящий безумец.

— Я нашел! Нашел! — продолжал он вопить, пока Аррен, пытаясь остановить, надвигался на него, приняв угрожающую позу и сурово вопрошая:

— Чего тебе надо?

Незнакомец так и этак пытался обойти его и стать рядом с Ястребом, но Аррен снова и снова заслонял волшебника.

— Ты — здешний Красильщик, — сказал ему Ястреб.

Тут Аррен понял, что вел себя как дурак, пытаясь защитить своего спутника, который, как оказалось, совсем не хотел, чтобы его защищали. Тогда юноша отступил в сторону, на обочину дороги, тем более что и незнакомец, услыхав третье слово, сказанное Ястребом, вдруг перестал задыхаться и молотить по воздуху тяжеленными, запачканными несмываемой краской кулачищами. В его глазах вроде бы прояснилось, и он совсем осмысленно глянул на Ястреба и кивнул.

— Я был Красильщиком, — сказал он. — Теперь — нет.

Затем как-то искоса глянул на Ястреба и ухмыльнулся, тряхнув головой, покрытой копной запыленных рыжих волос.

— Ты вынул из моей матери ее имя, — сказал он. — Теперь я не узнаю ее, а она — меня. Она еще любит меня, но теперь бросит. Умрет.

При этих словах сердце Аррена сжалось, но, глянув на Ястреба, он увидел, что тот отрицательно покачал головой.

— Нет, нет, — сказал Ястреб. — Не умрет.