Урсула К. – На самом дальнем берегу (страница 13)
Он раздобыл еще один мешок с соломой, чтобы его посетителям было на что сесть, но Аррен занял свое прежнее место на голом полу возле двери. Дверь открывалась наружу, и чтобы охранять ее, юноше стоило бы стоять в коридоре: но в кромешной тьме прихожей Аррен не отважился бы остаться надолго, к тому же ему нельзя было спускать глаз с Зайца. Он знал, что все внимание Ястреба, а может быть, и его силы будут поглощены тем, что скажет — или покажет — Заяц; значит, ему, Аррену, надлежало следить, как бы тот не причинил вреда магу какой-либо хитростью или обманом.
Сейчас Заяц держался спокойнее и меньше дрожал; он даже умыл лицо, почистил рот и зубы, а говорил почти нормально и здраво, по крайней мере, поначалу, хотя было заметно, как он с трудом сдерживает возбуждение. Глаза его при свете лампы казались темными, как глаза какого-то животного: белков совсем не было видно. Он начал совершенно серьезно спорить с Ястребом, убеждая его поесть хазии.
— Я хочу взять тебя, — говорил он, — взять с собой. Тогда мы сможем пойти по одной и той же дороге. Вскоре я уйду — независимо от того, будешь ты готов или нет. Ты должен принять хазии, чтобы следовать за мной.
— Думаю, что смогу последовать за тобой и без этого.
— Туда, куда я пойду — нет. Это… это не имеет никакого отношения к наведению чар. — Он, похоже, вообще был неспособен даже выговорить слова «волшебник» или «волшебство». — Я знаю, что ты можешь дойти до того места… ну, знаешь сам… до стены. Но это не там. Это совсем другая дорога.
— Если ты сможешь пройти по ней, я смогу пройти за тобою.
Заяц отрицательно замотал головой. Его красивое, истощенное лицо вспыхнуло румянцем; он часто поглядывал мельком на Аррена, как бы обращая и к нему свои уговоры, хотя говорил только с Ястребом.
— Ну, посуди сам. Существует два рода людей, не так ли? Такие как мы — и все остальные. Мы, драконы, — и все другие. Людишки без всякой силы, которые живут только вполовину. Они не в счет. Они не знают, что не живут, а только спят и видят сны. Они боятся темноты. Но другие, властители людей, они не боятся отправиться в страну мрака. Те, у кого есть сила.
— Мы не боимся страны мрака, поскольку знаем имена вещей.
— Но там имена не имеют никакого значения — это главное, в этом суть. Это совсем не то, о чем ты думаешь. Там неважно, что ты делаешь, что знаешь, чего тебе надо. Заклинания бесполезны. Чтобы попасть туда, надо все забыть. А для этого нужна хазия — ты забудешь все имена, все вещи потеряют форму, и ты войдешь туда, где все реальнее, чем жизнь. И я войду туда — очень скоро войду. И если ты хочешь найти дорогу — сделай то, что я прошу. Я скажу тебе, что он говорил. Ты должен из повелителя людей стать господином жизни. Ты хочешь узнать тайну? Я могу сказать тебе ее имя, но что такое имя? Имя — это не реальность, не то, что существует по-настоящему, всегда. Драконы не могут попасть туда. Драконы умирают. Они все умрут. Сегодня ночью я узнаю столько, что тебе никогда не понять меня. И никогда за мной не угнаться. А если сделаешь, как я говорю… там, где я собьюсь с дороги, ты сможешь вести меня. Помнишь, в чем состоит тайна? Так запомни. Смерти — нет. Нет! Не будет ни потной постели, ни сгнившего гроба — не будет никогда. Просто кровь высохнет, как пересыхает река — и все, и больше ничего. Никакого страха. И никакой смерти. Все уйдет — и имена, и слова, и страх. Покажи мне, где я могу сгинуть, господин мой, покажи…
Так он продолжал, не смолкая, как в экстазе, давясь словами, похожими на речитатив заклинаний, но это было не заклинание, а набор слов без связи и без смысла. Аррен слушал и слушал, изо всех сил стараясь понять. Если б только он мог понять! Ястреб мог бы понять, если б сделал то, что просил сделать Заяц, — принял хазию, всего один раз, чтобы выяснить, о чем он говорит, узнать тайну, которую он не хотел или не мог открыть. Не за этим ли они явились сюда? Но потом Аррену приходила в голову мысль (когда он переводил взгляд с охваченного экстазом лица Зайца на другое лицо, которое он видел в профиль), что, возможно, маг уже все понял… Суровым и твердым, как скала, виделся ему этот профиль. Куда девался вздернутый нос, простодушное выражение? Чеглок, морской торговец, пропал, как будто его и не бывало. В комнате сидел маг — Верховный Маг Земноморья.
Голос Зайца теперь превратился в напевное мурлыканье; сидя на скрещенных ногах, он размеренно покачивался. Лицо стало еще более изможденным, рот безвольно расслабился, нижняя челюсть отвисла. Напротив, отделенный от него стоявшей на полу масляной лампой с неподвижно застывшим крохотным огоньком, лицом к Зайцу сидел маг. Ни единым словом не прервал гость этот монолог, превратившийся в бессвязный, но мелодичный лепет; но вот маг потянулся, взял Зайца за руку и застыл в таком положении. Однако Аррен уже не увидел, как он это сделал. В последовательности событий появилась какая-то дыра, провал в небытие — может быть, он немного задремал. Наверняка прошло несколько часов, очевидно, близилась полночь. Если Аррен заснет, вдруг он тоже сможет последовать за Зайцем в его сон и попасть в то место, на ту тайную дорогу? Возможно, сумеет. Сейчас все казалось осуществимым. Но он обязан охранять дверь. Днем они с Ястребом почти не говорили, но почему-то у них была уверенность, что зная об их возвращении к ночи, Заяц мог устроить какую-то засаду. Ведь он плавал с пиратами, и у него много знакомых среди разбойников. Они не говорили об этом, но Аррен знал, что он должен оставаться на страже в течение того времени, когда маг отправит свою душу в странное путешествие и станет совершенно беззащитным. Но он, дурак, позволил себе оставить меч на борту лодки, а теперь — много ли будет толку от его кинжала, если дверь внезапно распахнется? Но пока ничего не случилось и, надо надеяться, не случится, а он должен слушать и слушать. Заяц больше ничего не говорил, оба они сидели безмолвно; молчал весь дом. Никто не сможет бесшумно подняться по этой расшатанной скрипучей лестнице. Если он услышит какой-то звук, он должен сказать об этом, да нет, громко закричать, и тогда Ястреб очнется, выйдет из забытья и защитит себя и Аррена гибельными волшебными молниями, которые, как он знал, могут обрушить на обидчика разгневанные чародеи… Когда Аррен сел на полу возле двери, то Ястреб посмотрел на него — бросил всего лишь беглый взгляд, но в нем читалось одобрение. Одобрение и доверие. Аррен был стражем. Нисколько не опасно стоять на страже. Но как трудно смотреть на эти два лица, которые в свете стоявшей на полу лампы казались маленькими жемчужинами; оба молчаливые, оба неподвижные, оба с открытыми глазами, но не видящие ни света, ни пропыленной комнаты; видящие не этот мир, а некий иной мир, мир грез или смерти… И так трудно смотреть на них и не попробовать последовать за ними туда, куда они оба отправились…
…Там, в огромной, сухой тьме, стоял некто и манил к себе. Иди, иди ко мне, звал Аррена высокий Властитель теней. В руке он держал крохотный огонек, не больше жемчужины, и протягивал его принцу, предлагая жизнь. И Аррен, следуя зову, поднялся и медленно сделал навстречу один шаг.
4. Волшебный свет
Он почувствовал в затылке острую боль. И в то же самое время увидел такое, от чего его сознание прояснилось мгновенной вспышкой, а он похолодел от испуга: Заяц в углу уткнулся головой себе в колени, Ястреб лежал на спине, растянувшись в неловкой позе, какой-то человек стоял возле него на коленях, другой швырял в мешок золотые монеты, а третий стоял на страже. Этот третий в одной руке держал лампу, а в другой — кинжал. Аррен узнал свой кинжал.
Если они о чем-то говорили, то он не слышал, о чем. Он слышал лишь свои собственные мысли, которые подсказывали, что он должен делать — немедленно и не раздумывая. И он сразу же повиновался приказу. Юноша очень медленно пополз вперед, продвинулся на пару футов, выбросил левую руку, рванул на себя мешок с награбленным, вскочил на ноги и побежал вниз по темной лестнице, заставив себя при этом хрипло, истошно орать во все горло. Он нырнул вслепую вниз, умудрился не оступиться ни на одной ступеньке, хотя даже не чувствовал их под ногами, будто не бежал, а летел. Он выскочил на улицу и что было мочи побежал в темноту.
Здания высились черными глыбами на фоне звездного неба. Справа от него в звездном свете тускло поблескивала черная арка, и хотя он не мог разглядеть, куда вела улица, но различил подходящий перекресток и свернул в него, чтобы запугать след. Тем не менее разбойники продолжали гнаться за ним: он слышал их позади, притом не так уж далеко. Они были необутые, поэтому их одышливое дыхание слышалось громче, чем топот босых ног. Будь у него на это время, он засмеялся бы: наконец-то он узнал, что такое чувствовать себя зверем, на которого охотятся, а не охотником; не вожаком погони, а жертвой. Быть жертвой — это, оказывается, ощущать себя совершенно одиноким и абсолютно свободным. Он свернул направо и ловко прошмыгнул, пригнувшись, по мосту с высоким парапетом, ускользнул в какую-то боковую улочку, завернул за угол, побежал назад к берегу реки, некоторое время мчался вдоль берега, а потом снова пересек реку по другому мосту. Его башмаки громко стучали по булыжной мостовой — наверное, единственные звуки, которые в этот час раздавались во всем городе; он остановился на берегу под мостом, чтобы расшнуровать башмаки, но шнурки затянулись узлом, а погоня не сбилась со следа. По ту сторону реки на секунду засветилась лампа, а потом все ближе и ближе раздалась поступь тяжелых ног… Ему невозможно оторваться от них, но все равно нужно все время бежать, держась впереди, уводя их как можно дальше от той пропыленной комнаты, как можно дальше. Бандиты сняли с него кафтан вместе с кинжалом, и он остался в одной рубашке с длинными рукавами, легкой, пропитанной потом, голова кружилась от боли в затылке, на каждом шагу там что-то долбило и долбило в череп, но он бежал, бежал и бежал… Мешок мешал ему, и он неожиданно швырнул его наземь, отчего золотые монеты, высыпавшись, покатились по каменной мостовой с ясным звоном.