Урсула К. – Лавиния (страница 29)

Когда мой поэт пел о падении Трои, он упомянул и о царской дочери Кассандре{56}, которая предвидела то, что должно случиться, и пыталась предостеречь троянцев, просила их не впускать в город гигантского деревянного коня, но никто ее слушать не пожелал. Таково было наложенное на нее проклятие – видеть истину, говорить и даже кричать о ней, но не быть услышанной. Подобное проклятие женщины, похоже, обретают гораздо чаще, чем мужчины. Мужчинам хочется, чтобы истина принадлежала им одним, чтобы она была их собственностью. Вот и мой отец меня не услышал.

– Подожди меня здесь, – сказал он и вернулся в спальню.

Я послушно ждала.

Маруна, потихоньку выскользнув из царских покоев, принесла мне кувшин чистой свежей воды из колодца во дворе, и я с благодарностью выпила все до последней капли – лишь совсем немножко пролила на землю для моих пенатов, да еще, смочив краешек одежды, протерла лицо. Я чувствовала себя ужасно грязной и вся пропахла потом. Грубая старая туника была изодрана и перепачкана после того, как мы в темноте пробирались сквозь заросли, а мой лучший паллий на Маруне попросту превратился в лохмотья. Мы с ней как раз оплакивали погибший паллий, когда вернулся отец. Он успел одеться и полностью привести себя в порядок. На нас он воззрился в немом недоумении.

– Ты должна пойти и немедленно вымыться, Лавиния, – только и вымолвил он.

– Да мне и самой больше всего этого хочется. Но прошу тебя, отец, скажи сперва: что за беда тут случилась? Кто с кем сражается?

– Эти троянцы отправились на охоту. Я сам разрешил им поохотиться в лесах между Вентикулой и Лаврентом. Нужно же было им как-то раздобыть себе пропитание.

Он умолк, и я тут же спросила:

– И, наверное, кто-то из наших охотников пытался им помешать?

– Нет. Они подстрелили оленя. Самца. – Лицо его при этих словах настолько омрачилось, что я никак не могла понять: почему, собственно, охотники не могут подстрелить оленя-самца? – Оленя Сильвии, – сказал он.

– Кервула! – выдохнула Маруна.

– Олень прибежал домой… в поместье Тирра… весь в крови, и стрела торчала у него из бока. Говорят, он плакал, как ребенок. А Сильвия, увидев его, закричала так, словно убили ее сына. Ее невозможно было успокоить. И тогда братья Сильвии и сам старик Тирр поклялись, что накажут охотника. А им оказался мальчишка, сын предводителя троянцев. Это его стрела попала в оленя.

– Асканий, – прошептала я.

Ну да, «война начнется с того, что мальчик подстрелит в лесу оленя…».

Мы молчали. Было слышно, как волны одна за другой бьются о берег: начинался прилив.

– Да, он, если его действительно так зовут.

Я никогда еще не видела отца таким растерянным. Он даже не сразу смог найти нужные слова, чтобы продолжить рассказ.

В общем, Тирр пришел в ярость, с ним это бывает. И с сыновьями… Короче говоря, они собрали у себя в поместье целый отряд и отправились искать тех охотников, вооружившись мечами, боевыми топорами, луками. Охотников они, конечно, отыскали, окружили и рассчитывали прямо там, в лесу, всех их и перебить. Но троянцы оказались настоящими воинами и сына своего предводителя в обиду не дали. Защищая его, они убили… – Отец на секунду глянул мне прямо в глаза и тут же отвел взгляд. – Они убили старшего сына Тирра.

«Первым умрет юный Альмо – ты хорошо его знаешь. Вонзившаяся ему в горло стрела оборвет его речь на полуслове, и он захлебнется собственной кровью».

Я почти беззвучно выдохнула имя Альмо, как Маруна тогда – имя оленя.

– И старого Галеза, – сказал отец.

«Затем погибнет старый Галез; он богат и всегда владеет собой; он попытается воспрепятствовать сражению, встанет между противниками, и в уплату за его старания ему в кровь разобьют лицо».

– Я просто поверить не могу! – воскликнул Латин. – Ведь Галез всего лишь попытался вмешаться, он хотел их всех успокоить. Он надеялся, что разгоряченные боем молодые люди его послушают…

Я стояла совершенно онемев – как тогда, во сне, когда волны прилива, набегая одна на другую, толкали меня, вытягивали у меня из-под ног песок, тащили меня за ноги придонным течением, влекли на глубину, а мир вокруг сверкал так ослепительно, что в глазах у меня потемнело…

Я быстро схватила Маруну за руку, и она, догадавшись, поддержала меня, не давая упасть.

– Прошу тебя, царь, позволь нам уйти, – шепотом обратилась она к моему отцу, и он, казалось, только в эту минуту понял, до чего мы обе измучены и грязны, до чего изорвана наша одежда и исцарапаны руки.

Он сам повел нас через двор, скликая служанок и приказывая им помочь нам привести себя в порядок.

– Объясни мне то, чего я никогда не понимала, – прошу я мужа.

Теплым июньским утром мы сидим с ним в одном из самых уютных уголков нашей регии – в маленьком внутреннем дворике. Муж мой обладает великой способностью радоваться самым простым вещам, а потому с наслаждением греется на нежарком еще солнышке, завтракая вместе со мною белыми фигами и свежим молоком, чуть подслащенным медом.

– Хорошо, попытаюсь, – говорит он.

– А если у тебя не получится?

– Посмотрим.

– Скажи, почему ты тогда сразу не пришел к моему отцу? Когда он пригласил тебя прийти и, если ты был согласен, заключить с ним предложенный союз?

Мой вопрос Энея явно заинтересовал. Он садится прямее и задумывается, словно оглядываясь на год назад. Для него всегда важно быть как можно ближе к истине, а поскольку труднее всего правдиво охарактеризовать то, что случилось в прошлом, он тщательно взвешивает каждое свое слово, прежде чем начать говорить.

– Видишь ли, я собирал кое-какие дары, которые мне хотелось преподнести вам, – говорит он. – Я хотел найти нечто, достойное тебя. Сделать тебе настоящий свадебный подарок. Я ведь уже отослал твоему отцу в дар и чашу Приама, и корону, и скипетр – самое лучшее, что у меня осталось. И самое последнее, что я успел прихватить из Трои. Если не считать наших богов, конечно. Но с пустыми руками, как нищий, я к вам приходить не хотел! У матери Эвриала была шаль, вытканная серебряной нитью; она ее берегла и хотела подарить невесте своего сына на свадьбу. И эту шаль она принесла мне, бедная женщина!.. В общем, пока я беспокоился насчет подарков, пришло известие, что банда вооруженных крестьян напала на наших охотников, потому что Асканий нечаянно застрелил ручного оленя какой-то девушки. Гия был ранен в плечо стрелой, и наконечник так там и застрял; двоих крестьян убили мои люди. Это были очень плохие новости, очень плохое начало. И похоже, жители Лация вовсе не желали, чтобы мы тут оставались, хоть их правитель сам нам это предложил. Затем в наш лагерь на берегу реки прибыл Дранк. Ты об этом знала?

– Нет.

– Он, правда, не говорил, что был послан Латином или что Латин, по крайней мере, знает, что он к нам направился. Взяв на себя ответственность, он по собственной инициативе решил предупредить нас, что Турн намерен воспользоваться этой стычкой с крестьянами, чтобы поднять против нас всю страну. Что он уже послал гонцов к вольскам, к сабинянам и даже на юг, к Диомеду, прося прислать войско ему на помощь.

– Дранк всегда терпеть не мог Турна и завидовал ему.

– Вот как? А я все ломал голову, пытаясь понять, почему он к нам явился. Но разве я смог бы предотвратить эту войну, даже если б сразу отправился вместе с ним в Лаврент?

– Нет, – уверенно отвечаю я.

И Эней ничуть не сомневается в том, что я говорю правду. Он просто принимает на веру то, что я действительно знаю некоторые такие вещи, о каких обычным путем узнать невозможно. Он не спрашивает, откуда я все это знаю. Я, конечно, рассказывала ему, что мы с отцом часто ходили в святилище Альбунеи, надеясь услышать оракула, но о поэте я ему ничего не говорила. И вряд ли когда-либо расскажу.

Мне оказалось совсем нетрудно поверить в то, что поэт меня выдумал; в конце концов, я этого почти не чувствовала. Но моему мужу принять это было бы слишком сложно. Хотя вот сейчас, например, он кажется человеком мирным, домашним и всем довольным, хоть он и греется спокойно на солнышке, беседуя с молодой женой, однако же он по-прежнему остается героем моего поэта, человеком страстным, властным, беспокойным и опасным. И для него, конечно же, весьма затруднительно было бы смириться с тем, что его собственная воля и желания почти ничего не значат, что они ничтожны по сравнению с волей и желаниями поэта. Милосердие, верность, стремление к справедливости, ко всему тому, что составляет понятие «фас», – вот его заветные принципы жизни. Узнать, что он всю жизнь подчинялся воле какого-то поэта, а не собственному разуму, не собственной совести, было бы для него огромной трагедией, даже если б он все это увидел и воспринял так, как вижу и воспринимаю это я, даже если б он понял, что и мой поэт, создавая свою поэму, подчинялся голосу совести и разума и следовал тем же благородным понятиям, что и он сам. Зачем же мне тревожить любимого мужа подобными вещами? Ведь у него так много забот, а время, отведенное ему, столь коротко!

Так что Эней соглашается с моим кратким суждением о возможности предотвращения той войны и кивает.

– Да, это действительно было время войны, Марс в расцвете сил… Даже Дранк сказал: люди сочтут это провокацией, если я вздумаю сейчас идти в город. Так что, надеюсь, ты понимаешь: это никак не было связано с моим пренебрежением к приглашению твоего отца или к тебе? Я просто не смог прийти.