Уорд Мур – Дарю вам праздник (страница 42)

Какие-то странные шумы вторглись в безмятежную, напоенную звуками жизни тишину летнего дня. И впрямь ли земля стала подрагивать? Или встававшие перед мои мысленным взором картины — марширующие армии, вереницы трясущихся по рытвинам перегруженных обозных фургонов, глубоко вспахивающие землю тяжелые пушки, топот бесчисленных лошадиных подков — так действовали мне на нервы, что я начал ощущать все это? Вряд ли я задремал, но, так или иначе, постепенно я перестал замечать аккуратные ряды деревьев с их трещиноватой, складчатой корой, причудливо изогнутыми ветвями и изящными листьями — и потому внезапный, близкий стук копыт и скрип кавалерийских ремней застали меня врасплох.

Они ехали по саду шагом. Они были в голубом. Они напоминали бестолковых охотников, возвращающихся, упустив лису: они болтали без умолку, покрикивали друг на друга, держались в седлах небрежно, а один или двое, обнажив сабли, то и дело привставали на стременах и срубали ветви — просто так, со злости.

За ними показались пехотинцы — взмокшие, ругающиеся на чем свет стоит, и куда более серьезные. Некоторые были ранены, у некоторых не было ружей. Синие кителя — небрежно расстегнуты, брюки, более светлого оттенка

— измазаны травой, землей, пылью. Судя по тому, как заплетались у них ноги, они совсем выбились из сил. То и дело между ними вспыхивали короткие, вялые перебранки, и сразу угасали. С первого взгляда было ясно, что они отступают.

Когда они ушли, в саду вновь стало тихо — но то была уже совсем иная тишина. Не шелестела листва, ни одна птица не решалась подать голос; сад будто вымер — ни белки, ни бурундучка. Если очень прислушаться, можно было различить слитный, ровный звон насекомых. Но и не прислушиваясь, я слышал пушки. Яснее и громче. Это не был еще рев битвы в полном разгаре — но басовитые раскаты, совсем не так, как пару часов назад, несли теперь только смерть. Флирт кончился. Свадьба была сыграна, и разлучить супругов могла отныне лишь могила.

Затем появились конфедераты. Они продвигались осторожно, но не настолько, чтобы в них нельзя было распознать воинов победоносной, наступающей армии. Конечно, они выглядели не как на смотру — но энергично и уверенно. Лишь некоторые могли похвастаться формой установленного образца, да и та обветшала от долгой носки. Большинство было в полуофициальном сером — домотканом, грубокрашенном, с прожилками грязно-коричневого цвета; некоторые вообще были в штатском, лишь в уставных фуражках да с армейскими пуговицами, а кое на ком красовались даже голубые брюки федералистов — но с серыми куртками.

Под стать одежде было и оружие. Я заметил длинноствольные винтовки, короткие карабины, ружья разной степени устарелости, чуть ли не вплоть до мушкетов; один бородач был вооружен тяжеленным дробовиком. Однако, каковы бы ни были их вооружение и обмундирование, они вели себя, как завоеватели. На поле сегодняшней битвы я был единственным человеком, который доподлинно знал ее исход, но эти бойцы конфедератов, похоже, уже вполне его предчувствовали.

Оглушенные поражением северяне прошли мимо меня, ничего не замечая вокруг. Эти же были — внимательнее некуда. Слишком поздно я сообразил, что мне не уберечься от их острых, наметанных глаз. Но ругать себя за глупость уже не приходилось — не успел я и начать, как здоровый детина с пышными бакенбардами, облаченный в нечто, бывшее когда-то модным пальто бутылочного цвета, наставил на меня ружье.

— Дуй сюда, ребята! — И потом уже мне: — Ты чего тут делаешь, малый?

Трое-четверо южан с любопытством окружили меня.

— Смешней этого дрянь-янки я в жизни не видал. Ей-ей, он будто только сейчас из ванночки!

Я прошагал всю ночь по пыльным дорогам; оставалось думать, что представления бойцов о чистоте не слишком завышены. Это сразу подтвердил и их запах — запах застарелого пота, одежду, которую много дней не снимали даже на ночь, запах давным-давно не мытых ног и прокисшего табака.

— Я нестроевой, — ляпнул я.

— Чего? — спросил бородач. — Баптист, что ли?

— Не, — поправил стоявший с ним рядом. — Эти словечки оставь для судейских. Просто у парня с головой не в порядке.

— Зато с ногами в порядке, глянь! Покажи-ка свои сапоги, янки. Мои-то вовсе каши просят.

Ужасно было отнюдь не прощание с сапогами. И не возможность ареста. И даже не гипотетическая перспектива быть расстрелянным в качестве шпиона. То, что они меня обнаружили, грозило катастрофой куда более чудовищной и непоправимой. Эти вот люди составляли передовую роту полка, которой надлежало, прочесав сад и пшеничные поля, провести рекогносцировку пустоши, известной как Дэйвилс-Дэн и занять высоту Литл-Раунд-Топ, куда затем будет переброшена целая бригада конфедератов. Она удержит Раунд-Топ в течение нескольких часов, а за это время на высоту будет выдвинута артиллерия, для которой все поле боя окажется как на ладони. Артиллерия, которая решит исход битвы при Геттисберге в пользу южан.

Ни в каких материалах мне не встречалось ни малейших свидетельств о задержке, пусть сколь угодно короткой, в этом персиковом саду. Опасность, о которой Барбара предупреждала столь настойчиво, стала реальной. Меня обнаружили, и этот нелепый, не имеющий сам по себе никакого значения факт, грозил изменить весь ход истории.

Я старался не поддаваться панике. В конце концов, задержка на несколько минут не может повлечь заметных последствий. Все историки сходятся на том, что захват южанами высот Раунд-Топс был неотвратим; конфедераты были бы полными дураками, если бы просмотрели эту возможность

— да как бы они ее просмотрели, ведь высоты буквально бросаются в глаза и на картах, и при непосредственном осмотре поля боя. Южане заняли высоты не на несколько минут, а на несколько часов раньше, чем федералисты предприняли аналогичную попытку. Я проявил себя невозможным кретином, не спрятавшись как следует, но последствия этого будут исчерпаны в несколько минут.

— Дай посмотреть сапоги, говорю. Мне весь день ждать, что ли?

Подошел высокий офицер — острая эспаньолка, усы песочного, даже чуть рыжеватого цвета с напомаженными подкрученными кончиками; в руке — револьвер.

— Что здесь происходит?

— Да вот янки, кэп. Маленько меняемся обувкой, — тон был ворчливый, почти вызывающий.

Нашивке на рукаве офицера свидетельствовали, что чин его не слишком высок.

— Я, капитан, человек гражданский, — мирно сказал я. — Я понимаю, тут мне не место.

Капитан смерил меня холодным, презрительным взглядом.

— Здешний?

— Не совсем. Я из Йорка.

— Очень плохо. Думаю, вы сможете рассказать мне о янки там, впереди. Дженкс, верните этому гражданскому джентльмену его обувь.

За издевательской вежливостью клокотали ярость, ненависть, злоба на меня за то, что я штатский, на собственных подчиненных за недостаток уважения, на битву, на весь свет. И вдруг я почувствовал, что лицо офицера мне знакомо. Странно. Это начинало раздражать. Я не мог увязать его ни с каким-либо именем, ни с каким-либо местом, ни даже с какими-то определенными обстоятельствами.

— Как долго вы пробыли в этом саду, мистер Гражданский-из-Йорка? Непроизвольные потуги вспомнить, кто он такой, буквально взбесили

меня, мешая сообразить, что происходит вокруг.

А что происходит вокруг? «Очень плохо. Думаю, вы сможете рассказать мне о янки там, впереди. Как долго вы пробыли в этом саду?»

Янки впереди? Но их там нет. Их не может там быть, по крайней мере еще несколько часов.

— Повторяю свой вопрос. Как долго вы пробыли в этом саду?

Возможно, впоследствии этот офицер так продвинулся по службе что его портрет попал в какие-нибудь малозначительные воспоминания. Но я был уверен, что лицо капитана не напоминает мне случайно увиденную и тут же позабытую иллюстрацию. Эти черты я видел часто…

— Нет, ей-бо, мне позарез нужны его сапоги. Ежели мы деремся не за ихние сапоги, так на кой ляд мы вообще деремся?

Что я мог сказать? Что пробыл в саду полчаса? Это сразу повлечет следующий вопрос: видел ли я федеральные войска? И, как бы я ни отвечал, моя роль соглядатая станет очевидной.

— Эй, кэп! А ведь малый знает чего-то! Гляньте, как осклабился!

Я улыбаюсь? Почему? От страха? От растерянности? В простом старании отмолчаться, чтобы не увязнуть глубже?

— Ну я ж говорю! Чего-то знает!

Можете меня повесить, можете вытряхнуть из сапог; теперь я буду нем, как была когда-то милая моя Кэтти.

— Выкладывай, парень. Ты изрядно влип. Есть впереди янки?

В голове у меня все окончательно перепуталось. Если бы я знал будущий чин этого капитана, я сообразил бы, кто он. Полковник какой-то. Бригадный капитан имярек. Что же произошло? Почему я позволил себя заметить? Почему я заговорил, почему я теперь так упорно молчу?

— Янки впереди! Ей-бо, янки впереди!

— Тихо! Я спрашиваю его — а он этого не сказал.

— Ка! Дрянь-янки у нас под носом. Только и дожидаются, чтоб мы сунулись!

— Малый говорит, там засада синепузых!

Неужели я готов был солгать, и возбужденные солдаты каким-то сверхъестественным образом уловили мои мысли? Неужели даже молчание не освобождает от соучастия?

— Парень, которого мы сцапали, говорит, впереди все пушки федиков, и все глядят на нас!

— Назад, ребята! Назад!

Я много читал о способности ни на чем не основанных мнений распространяться, подобно эпидемии. Неправильно понятое слово, беспочвенный слух, абсурдный рапорт — и вот организованные вооруженные люди, взвод ли, армия ли, начинают вести себя, как лишенная капли здравого смысла толпа. Подчас подобные эпидемии приводят к подвигам, подчас — к панике. Здесь паника еще не началась, но моя нервная, ничего не означавшая улыбка была истолкована как свидетельство того, чего на самом деле и в помине не было.