Уорд Мур – Дарю вам праздник (страница 36)

А правда-то заключалась в том, что я не был уверен в совей правоте. Я только не давал неуверенности овладеть собою, разрушить свои планы. Письмо Полка придало сомнениям новые силы.

Я прочел все, что только было возможно. Я буквально исползал пространство между Мэрилендской линией, Саут-Маунтин, Карлайлом и Приютом; теперь я сам, по памяти, мог нарисовать подробнейшую карту этих мест. Я проштудировал дневники, письма, мемуары, которые не только не публиковались до сих пор, но о которых вообще никто не знал, пока я их не обнаружил. Я так погрузился в период, о котором писал, что подчас нынешний и тогдашний миры казались мне одинаково реальными; одна часть меня жила сейчас, другая — тогда.

И, тем не менее, я не мог бы наверняка сказать, что отчетливо вижу всю картину — даже в том смысле, какой вкладывают в слова «вся» и «все» историки, знающие, что выявить и учесть абсолютно все детали невозможно в принципе. Я не мог бы наверняка сказать, что смотрю на грандиозную драму с правильной точки зрения. Я допускал, что, возможно, проявил непозволительную поспешность и даже опрометчивость, взявшись за «Ченсэлорвилл» так скоро. Да, я так и не дождался, когда внутренний голос скажет: «Ты готов». И теперь перестал доверять себе.

Может, порок крылся во мне самом? В моем темпераменте, характере, а вовсе не в степени моей подготовленности и способах использования материала? Может, я подсознательно старался не связывать себя безоговорочным принятием той или иной концепции, старался уйти от выбора, от поступка? То, что я написал первый том ничего не значило, ибо он был не поступком, а всего лишь его частью; замерев сейчас в бездействии, я вполне мог бы остаться сторонним наблюдателем.

Однако не совершать поступков — это тоже поступок, и вдобавок такой, который не устраивал ни доктора Полка, ни меня. Да и что оставалось делать? Договор был заключен на весь текст. Я обязан был передать второй том в издательство через полтора года после выхода в свет первого. Сбор материала был закончен; речь шла не о его корректировке, но о проведении всего исследования заново, о полной переоценке и, возможно, полном отказе от уже сделанного. Речь шла о том, чтобы начать с нуля. Это была работа, на порядок более объемная, чем уже проделанная, и к тому же столь унылая, что я чувствовал: мне ее не одолеть.

Конечно, публиковать исследование, в выводах которого сам не уверен, нечестно; но не довести до ума свои наброски — малодушно.

Коротко и путано я рассказал о своих колебаниях Кэтти. Она ухитрилась ответить так, что вроде бы и ободрила меня, но странно донельзя…

— Ходж, — сказала она. — Ты меняешься, ты взрослеешь, и это к лучшему, хотя я любила тебя и таким, какой ты был. Не бойся отложить работу над книгой хоть на год, хоть на десять, если надо. Ты должен написать ее так, чтобы она устраивала прежде всего тебя самого, а что скажут издатели и читатели — неважно. Но, ходж, никакие твои сомнения, никакой глупый твой страх оказаться пассивным наблюдателем не должен заставить тебя что-либо упрощать. Рационализировать. Улучшать. Обещай мне это.

— Не понимаю, о чем ты, Кэтти. Какие улучшения? История такова, какова она есть.

Она задумчиво посмотрела на меня.

— Помни это, Ходж. Пожалуйста, всегда помни.

17. ЭЙЧ-ЭКС-1

Я не мог заставить себя следовать голосу совести или хотя бы совету Кэтти; но не мог я и работать по-прежнему, как если бы вообще не получал письма, камня на камне не оставившего от моей веры в себя. И потому, отнюдь не принимая сознательного решения отложить написание книги, я просто перестал что-либо делать — чем еще более усугубил ощущение собственной виновности и никчемности. Закрепленные за мною товариществом хозяйственные обязанности не занимали и трети дня, так что, хотя я буквально вверх дном все перевернул в стойлах и хлевах, у меня оставалась уйма времени, и я слонялся туда и сюда, капризный, раздражительный, отрывал от работы Кэтти, мешал Агати, мешал Мидбину — я никак не решался рассказать ему о своих мучениях, — и, в конце концов, все стали просто шарахаться от меня. Тогда случилось то, что должно было случиться: ноги привели меня в монтажную, к Барбаре.

Барбара и Эйс основательно перекроили старый хлев. Кое-где я узнал характерный почерк Кими — в конструкционных особенностях стен, мощных несущих балках, рядах скошенных внутрь окон, дающих достаточно света, но не пропускающих прямых солнечных лучей; однако все остальное было подчинено исключительно нуждам Барбары.

На высоте около десяти футов, обегая помещение по кругу, лежал на вертикальных стальных опорах узкий помост. В прорези помоста высовывались телескопические трубы многочисленных приборов; все они были направлены наклонно вниз, на геометрический центр пола монтажной. Этот центр охватывало кольцо чистейшего стекла дюйма в четыре шириной, прикрепленное к опорам помоста стеклянными скобами. Приглядевшись, я заметил, что оно не сплошное, а состоит из отдельных секций, хитроумно сращенных стеклянными муфтами. С внешней стороны кольца, вдоль стен, теснились разнообразные механизмы — их глухие кожухи оставляли открытыми лишь панели с циферблатами и приборами управления, а по углам громоздились, буквально царя над прочей мелочью, какие-то чудовищные агрегаты. Сверху нависал большой блестящий отражатель.

В монтажной никого не было, и я бесцельно побрел по кругу, опасливо обходя подальше таинственные аппараты. И вдруг поймал себя на том, что, куда бы ни падал мой взгляд, в голове гвоздит: все это хозяйство оплачено деньгами моей жены. Спохватившись, я отругал себя: Кэтти в неоплатном долгу перед Приютом, как и я. Наверное, можно было найти для денег лучшее применение — но, если уж тратить их здесь, где гарантия, что, вложенные в астрономию или зоологию, они принесли бы больше пользы? За восемь-то лет я навидался многообещающих проектов, которые кончались ничем.

— Нравится, Ходж?

Я и не слышал, как она подошла сзади.

Мы были с ней наедине впервые с момента разрыва. Два года…

— Похоже, вы потрудились не на шутку, — уклончиво ответил я.

— Да, не на шутку.

Такой я ее никогда не видел. Щеки ее пылали, под глазами залегли глубокие тени. Она сильно похудела.

— Это вот мы монтировали в последнюю очередь. Теперь все закончено. Вернее, теперь-то все и начнется. Как посмотреть.

— Все сделано?

Она кивнула. Ее торжествующий взгляд лишь подчеркивал ее очевидное крайнее утомление.

— Первое испытание — сегодня.

— О, тогда… коли так, я…

— Не уходи, Ходж. Пожалуйста. Я собиралась позвать тебя и Кэтти на официальную церемонию пробного пуска, но, раз ты здесь — буду рада, если ты увидишь предварительный. Эйс и Мидбин подойдут через минуту.

— Мидбин?

Знакомое надменное выражение скользнуло по ее лицу.

— Я настояла. Мне хочется показать ему, что человеческий мозг способен не только на истерические видения и фантазии.

Я проглотил слова, уже готовые сорваться с языка. Ядовитая шпилька, которую она, похоже, отпустила в адрес Кэтти, была так незначительна в сравнении с этим удивительным доверием, этой необычайной уверенностью, подвигнувшими ее позвать меня в свидетели эксперимента, могущего подтвердить лишь несостоятельность ее теории. Жалость пронзила меня. Пытаясь как-то подготовить Барбару к неизбежному разочарованию, я сказал:

— Думаю, ты не обольщаешься тем, будто эта штука заработает с первого раза?

— А почему бы и нет? Конечно, еще понадобится тщательная юстировка, понадобится вводить поправки на неточности хронометрии, вызванные всякого рода природными феноменами, вроде комет. Возможно, понадобятся и более серьезные доработки, хотя вряд ли. Наверное, Эйс не сразу сможет отправить меня в тот год, месяц, день и минуту, какие я ему назначу. Но факт взаимопревращения пространства, времени, энергии и материи можно с одинаковым успехом установить и в будущем году, и сегодня.

Она была неправдоподобно спокойна для человека, дело жизни которого должно решиться с минуты на минуту. Обсуждая какую-нибудь спорную дату с каким-нибудь почетным секретарем провинциального исторического общества, я и то нервничал больше.

— Садись, — предложила она, — все равно, пока Эйс не пришел, нечего делать… и даже не на что смотреть. Мне не хватает тебя, Ходж.

Последняя реплика показалась мне опасной, и я сразу пожалел, что забрел в монтажную, а не, скажем, в противоположный край Приюта. Я уселся верхом на табуретку — стульев здесь не было — и отчаянно закашлялся, пытаясь уйти от ответа; я боялся ответить: «Мне тоже тебя не хватает», и боялся ответить иначе.

— Расскажи мне о своих делах, Ходж. Кэтти говорит, у тебя что-то не ладится.

Я изрядно обиделся на Кэтти, но за то ли, что она вообще так откровенна с Барбарой, или за то, что она обсуждает с нею мои слабости, мне некогда было разбираться. Во всяком случае, эта обида напрочь заглушила во мне чувство вины перед Кэтти за то, что сам я с Барбарой таки встретился. А может, просто наша старая, глубоко застрявшая в душе — чуть не написал «симпатия», но чувство было куда сложнее, словами его не выразишь — проснулась, когда мы оказались с Барбарой рядом; так или иначе, мне захотелось рассказать ей о вставших передо мною мучительных проблемах. Может, у меня было даже альтруистическое желание как-то подготовить Барбару к неотвратимо надвигающемуся удару: дескать, всем плохо, дело житейское. В общем, каковы бы ни были мои побуждения, но я выложил Барбаре все.