Уорд Фарнсворт – Метод Сократа: Искусство задавать вопросы о мире и о себе (страница 7)

Милль, со своей стороны, предложил собственное, но вполне сопоставимое видение той ошибки, которую исправляет сократический метод:

Врагом, с которым всерьез боролся Платон, посвящая этому делу большую часть своей жизни и своего творчества, была отнюдь не софистика, будь то в античном или современном смысле этого слова, а обыденность, а именно принятие традиционных мнений и мимолетных настроений за неопровержимые факты, а также использование абстрактных терминов, выражающих одобрение и неодобрение, желание и отвращение, восхищение и возмущение, как если бы они обладали полностью понятными и общепризнанными значениями[52].

Подобное прочтение объясняет влияние Платона на Милля и его ответную преданность: ведь Милль всегда оставался неистовым гонителем банальности в современной ему культуре. Он продолжает:

Люди его времени (как и наши современники) считали, что они знают, что такое Добро и Зло, Справедливое и Несправедливое, Почетное и Постыдное, потому что они умели бойко орудовать этими словами, приписывая такие качества то одному, то другому в соответствии со сложившимся обычаем. Но никто не задумывался, в чем же состоит то объединяющее несколько случаев общее свойство, которое оправдывает применение к разным ситуациям одного понятия. ‹…› Великое предназначение человеческого интеллекта должно состоять в том, чтобы подвергнуть эти общие понятия самому скрупулезному анализу и раскрыть идеи, лежащие в их основе. Даже если не удастся довести это до конца и достичь подлинного знания, мы все равно получим немалую пользу, ибо избавимся от ложного мнения о том, что есть знание, и поможем людям осознать свое невежество относительно того, что нужно знать прежде всего. ‹…› Таково представление Платона о состоянии человеческого разума в его эпоху и о том, чем философия могла бы ему помочь. И если кто-то полагает, что это представление нельзя с незначительными изменениями применить к большинству образованных умов как нашего времени, так и любого другого, то он явно не подвергал платоновскому испытанию ни теоретиков, ни практиков какой бы то ни было эпохи[53].

В своих комментариях Милль приписывает методу Сократа цель, которая в определенном смысле присуща и философии, и когнитивной психологии. Человеческий разум ошибается, преувеличивает и лжет; он обманывает нас и обманывается сам. Мы думаем и говорим с уверенностью, за которой ничего не стоит. Метод Сократа изобличает это положение вещей, исправляет и помогает нам стать скромнее и сильнее.

Интерпретация Платона, предложенная Миллем, сильна и притягательна. По Миллю, сократический метод полезен для всех. Он переводил платоновские диалоги, потому что хотел сделать всеобщим достоянием методы, которым они научают. Историк античной философии Грегори Властос разделял ту же точку зрения: «Где еще в анналах западной философии мы можем найти более выраженную антитезу программе, ограничивающей этические исследования лишь кругом тщательно отобранной и строго вышколенной элиты, как не у Сократа из ранних диалогов Платона?»[54] Это верное восприятие Сократа, поскольку, какие бы конкретные идеи ему ни приписывались, сам он всегда оставался персонажем эгалитарным – бедным, уродливым и готовым обсуждать наиважнейшие вопросы с кем угодно.

3

Элементы метода

В этой главе объясняются элементы сократического метода, а именно выявляются общие свойства диалогов, которые определяют стиль исследования, предпринимаемого Сократом.

Пример. Так что же такое сократический метод? Сам этот термин – изобретение современное; Платон никогда не упоминал ни о каком методе, а Сократ нигде не излагал свои принципы в систематической манере. Он не столько словесно описывает, сколько наглядно показывает их. Я тоже не намерен давать методу какое-то определение. Гораздо продуктивнее выявить набор повторяющихся элементов, воспроизводимых по мере того, как Сократ играет свою роль в диалогах.

Начнем с показательного примера. Было бы не слишком уместно приводить здесь диалоги целиком, но по одному из них мы все же пройдемся довольно основательно. Я говорю о диалоге «Лахет», где Сократ и его собеседники рассуждают о смысле мужества. В дальнейшем в моей книге будет еще множество цитат как из этого, так и из других диалогов. Нижеприведенный пример – это парафраз, показывающий общую форму типичного диалога. Здесь нас не интересует убедительность аргументов; гораздо важнее стиль размышления, запечатленный в диалоге, – иначе говоря, его метод.

В начале диалога двое отцов расспрашивают двух военачальников относительно того, следует ли их сыновьям обучаться сражению в доспехах. В ходе разговора они обращаются к Сократу, чтобы узнать его мнение. Кратко обсудив преимущества подобных тренировок, они приходят к выводу, что их цель в том, чтобы сделать солдат мужественными. Постепенно Сократ переводит разговор на смысл мужества. И вот что происходит дальше[55]:

СОКРАТ. Что же это такое – мужество?

ЛАХЕТ. Если кто добровольно остается в строю, чтобы отразить врагов, и не бежит, это и есть мужественный человек.

СОКРАТ. Ты ответил не на задуманный мною вопрос, но совсем на другое. Ну а если он, убегая и не оставаясь в строю, продолжает сражаться с врагами? Нужно дать определение, которое включает и его. Я хотел у тебя узнать о людях, мужественных не только в бою, но и среди морских опасностей, в болезнях, в бедности и в государственных делах, а вдобавок и о тех, кто умеет искусно бороться со страстями и наслаждениями. Попытайся же снова определить мужество: каким образом во всех этих различных вещах оно оказывается одним и тем же? Или ты и сейчас еще не постигаешь, что я имею в виду?

ЛАХЕТ. Не очень.

СОКРАТ. Но я подразумеваю вот что: если бы я спрашивал относительно скорости – что это такое, скорость, встречающаяся нам и в беге, и при игре на кифаре, и при разговоре, и при обучении, а также во многих иных вещах, – разве не так поставил бы ты вопрос? Вот ты и попытайся, Лахет, точно так же определить мужество – что это за способность, которая во всем остается самою собой и потому именуется мужеством.

ЛАХЕТ. Мне кажется, мужество – это некая стойкость души: так и надо сказать обо всем, что по природе своей связано с мужеством.

СОКРАТ. Конечно. Но мне-то кажется, что не всякая стойкость представляется тебе мужеством. Я догадываюсь, мой Лахет, что ты причисляешь мужество к самым прекрасным вещам.

ЛАХЕТ. Да.

СОКРАТ. А если она сопряжена с неразумностью? Разве не окажется она, напротив, вредной и злокозненной?

ЛАХЕТ. Да.

СОКРАТ. Назовешь ли ты прекрасным что-то такое, что будет злокозненным и вредным?

ЛАХЕТ. Это было бы неправильно, Сократ.

СОКРАТ. Следовательно, такого рода стойкость ты не признаешь мужеством, поскольку она не прекрасна, мужество же прекрасно.

ЛАХЕТ. Ты молвишь правду.

СОКРАТ. Итак, по твоим словам, мужество – это разумная стойкость?

ЛАХЕТ. Видимо, да.

СОКРАТ. А знаем ли мы, по отношению к чему эта стойкость разумна? Ко всему – и к большому, и к малому? Например, если бы кто-нибудь упорствовал в разумном расходовании денег, зная при этом, что, потратив эти деньги, он приобретет большее, назовешь ли ты это мужеством?

ЛАХЕТ. Нет, конечно, клянусь Зевсом.

СОКРАТ. Таким образом, наше определение включает случаи, которых оно включать не должно, и при этом не включает тех, которые должны в него входить. Возьмем мужа, что проявляет стойкость в войне, поскольку он знает, что другие ему помогут, – назовешь ли ты стойкость, основанную на такой разумности и предусмотрительности, мужественной или же скорее припишешь это свойство тому, кто стремится оказать сопротивление и устоять, не зная, что помощь идет?

ЛАХЕТ. Тот, кто не знает, что помощь приближается, кажется более мужественным.

СОКРАТ. Но такая стойкость будет менее осведомленной и менее разумной. Право, мне начинает казаться, что мужество и вправду может быть неразумной стойкостью! Ну и что же? Хорошо ли, по-твоему, находиться нам в таком положении?

ЛАХЕТ. Нет, нисколько.

СОКРАТ. Мой Никий, приди же на помощь, если ты в силах, своим друзьям, терпящим невзгоду в словесной буре: ты видишь, в каком мы сейчас затруднении. Сказавши нам, что именно ты считаешь мужеством, ты высвободишь нас из пут и подкрепишь своим словом то, что ты мыслишь.

НИКИЙ. Мне часто доводилось от тебя слышать, что каждый из нас хорош в том, в чем он мудр. На самом деле мужество сводится к своего рода мудрости, или знанию.

СОКРАТ. Мне представляется, Лахет, что он называет мужество некой мудростью. Ответь же, Никий, какую именно мудрость ты считаешь мужеством; ведь не премудрость же игры на флейте.

НИКИЙ. Я имею в виду науку о том, чего следует и чего не следует опасаться как на войне, так и во всех прочих делах.

ЛАХЕТ. Ты говоришь вздор. Разве, например, врачи не знают, чего надо опасаться в болезнях? Может быть, ты как раз врачей и называешь мужественными людьми?

НИКИЙ. Нет, вовсе нет. Врачи знают лишь то, что полезно или вредно для здоровья. Они не знают, чего следует бояться и остерегаться.

СОКРАТ. Значит, если вспомнить поговорку, то на самом деле не «всякая свинья» может обладать знанием и быть мужественной. Я говорю это вовсе не в шутку, но полагаю, что человек, произносящий эту пословицу, не допустит мужественности ни у одного из животных, а также и не признает какое-либо животное настолько мудрым, чтобы можно было сказать, будто знание вещей, известных лишь немногим людям из-за трудности их постижения, можно приписать льву, или пантере, или какому-то вепрю.