Уорд Фарнсворт – Метод Сократа: Искусство задавать вопросы о мире и о себе (страница 42)
Эпиктет.
Людей в смятение приводят не сами вещи, но их собственные представления об этих вещах. Например, в смерти нет ничего ужасного, поскольку в противном случае так показалось бы и Сократу. Однако, поскольку мнение о смерти внушает страх, то оно есть причина страха. Так вот всякий раз, когда нам случается испытывать затруднения, находиться в смятении или печали, не будем обвинять никого другого, кроме самих себя, то есть наши мнения.
Цицерон описывал стоическую перспективу похожим образом:
Цицерон.
Так, скорбь – это свежее мнение о насущном зле, перед которым душа словно позволяет себе сжаться и расслабиться; радость – свежее мнение о насущном благе, при котором словно бы позволительно душевное ликование; страх – мнение о грозящем зле, кажущемся непереносимым; желание – мнение о будущем благе, которое легко может наступить и быть достигнуто.
Сравните со следующим фрагментом из «Государства»:
СОКРАТ. Мужество я считаю некой сохранностью.
ГЛАВКОН. Какой такой сохранностью?
СОКРАТ. Той, что сохраняет определенное мнение об опасности, – что она такое и какова она. Образуется это мнение под воспитывающим воздействием закона.
Если добродетель – форма знания, а дурное поведение – результат невежества или ошибочных мнений, то что из этого следует? Один из ответов, который дают стоики, состоит из единственного слова: «терпимость». Когда люди злят других или поступают неправильно, это происходит потому, что они не знают, как поступить лучше. Если помнить об этом, то можно стать добрее. Марк Аврелий рассуждает об этом, опираясь на Сократа:
Марк Аврелий.
«Всякая душа – говорит он, – лишается истины против своей воли». Но точно так же и справедливости, и благоразумия, и благожелательности, и всего другого в этом роде. В высшей степени необходимо постоянно думать об этом, ибо тогда ты будешь более кротко относиться ко всем.
Марк Аврелий.
Поутру следует сказать себе: «Сегодня мне придется столкнуться с людьми навязчивыми, неблагодарными, заносчивыми, коварными, завистливыми, неуживчивыми. Эти свойства проистекают от незнания ими добра и зла.
В других случаях стоики говорят, что людей, которые совершают дурные поступки, следует жалеть. Эти бедняги заблуждаются или этически неполноценны и в любом случае представляют собой печальное зрелище.
Эпиктет.
Что же ты негодуешь на нее за то, что эта несчастная заблуждается в самых важных вещах и вместо человека стала гадюкой? А не лучше ли тебе, если на то пошло, как мы жалеем слепых, как жалеем хромых, так жалеть ослепших и охромевших в самых главных вещах?
Эпиктет предлагал считать людей, совершающих зло, жертвами. Ранее мы уже сталкивались с мыслью Сократа о том, что те, кто плохо обходится с другими, сами находятся в еще худшем положении, и вот одно из объяснений того, почему они обмануты (возможно, самими собой).
Эпиктет.
Всякий раз, когда кто-то причинит тебе зло или дурно о тебе отзовется, помни, что он делает или говорит это, будучи в уверенности, что это входит в его обязанность. Поэтому невозможно, чтобы он следовал твоим, а не своим представлениям. Следовательно, если твое представление покажется ему ложным, то вред испытает тот, кто впал в заблуждение. Ведь если истинное соединение кто-то сочтет ложным, то вред терпит не соединение, а человек, впавший в заблуждение. Исходя из этих принципов, ты равнодушно отнесешься к своему порицателю. При каждом случае говори: «Ему показалось».
Во всем этом можно увидеть дальнейшее развитие сократического учения. В предыдущей главе, поясняя сократическое отношение к чувствам (или эмоциям), мы обращались к страху. В результате было обнаружено, что Сократ расценивает мужество как своего рода знание. Стоики, в свою очередь, выражали ту же идею более прямо.
Сенека.
…истинная храбрость. Это – не дерзость вопреки разуму, не страсть к опасностям, не стремление навстречу ужасам. Храбрость есть умение различать, что беда и что нет. Она пристально оберегает себя, и она же терпеливо сносит все, что имеет обманчивое обличье беды.
Такое понимание эмоций, будь то сократическое или стоическое, может вызвать возражения, поскольку оно обходит стороной эмоциональные реакции младенцев или животных. Действительно, им не хватает знаний; они не приобщены к той разумной жизни, которая позволяла бы формировать мнения, правильные или ложные. И все же они, похоже, вполне способны на такие эмоции, как гнев. Стоики отвечают на это возражение, предлагая видеть в гневе животных не эмоцию, а нечто другое.
Сенека.
У бессловесных животных нет человеческих чувств, хотя есть некоторые похожие побуждения. В противном случае, если бы они умели любить и ненавидеть, между ними существовали бы дружба и вражда, раздоры и согласия. Кое-какие следы таких чувств у них, правда, можно обнаружить, однако вообще-то все дурное и хорошее может жить лишь в человеческой груди.
У этой идеи, несомненно, есть предпосылки в сократических диалогах.
ЛАХЕТ. Ответь же нам искренне, Никий, считаешь ли ты более мудрыми, чем мы, тех животных, которых все признают мужественными? Или же ты осмелишься вопреки всем не называть их такими?
НИКИЙ. Но, Лахет, я и не думаю называть мужественными ни зверей, ни какое-либо иное существо, не страшащееся опасности по неразумию и потому бесстрашное и глупое.
(Никий здесь конкретизирует подход, который сначала он приписывает Сократу.) Стоики тоже утверждают, что некоторые человеческие реакции похожи на эмоции, но являются чем-то меньшим.
Сенека.
Каждый нахмурится при виде грустного зрелища, каждый вздрогнет от неожиданности, у каждого потемнеет в глазах, если он, стоя у края бездны, взглянет в ее глубину. Это – не страх, а естественное чувство, неподвластное разуму.
Некоторых читателей такие доводы вполне удовлетворят. Другие усмотрят в них желание уйти от проблемы, дав ее наиболее сложной части другое название. Но если сократический или стоический взгляд на эмоции не объясняет поведения животных, то это еще не значит, что он неверен. Он просто неполон. Ведь видеть в эмоциях реакции на мысли и знания весьма полезно, и такой подход многое, пусть и не все, объясняет.
Здесь, как и в главе 14, стоит обратить внимание на то, что и при сократическом, и при стоическом взгляде на эмоции под «знанием» понимается нечто большее, нежели то, что в нем усматривают обычно. Некоторые убеждения находятся на переднем плане сознания, и их можно отбросить или пересмотреть, столкнувшись с новыми доказательствами или аргументами. Другие же коренятся глубже, и преобразовать их трудно, даже углубив собственные познания. Например, в какой-то ситуации вы «знаете», что бояться нечего, но все равно испытываете страх; получается, что на самом деле никакого «знания» у вас нет либо, скорее, вы опираетесь на противоречивые мнения о том, чего на самом деле следует бояться. На искоренение некоторых убеждений требуется время, поскольку они крайне глубоки. Вы «знаете», что чего-то не хотите, но по-прежнему испытываете желание – здесь проявляется тот же паттерн: какие-то из ваших убеждений пока не согласуются с другими. Основная цель философии состоит в том, чтобы согласовать все эти убеждения[221]. И это серьезный труд.
Сенека.
«Но как же все-таки бог допускает, чтобы с добрыми людьми случались несчастья?» – А он не допускает. Он ограждает их от подлинных несчастий: от преступлений и подлостей, от нечистых помышлений и корыстных замыслов, от слепого вожделения и от алчности, покушающейся на чужое добро. Он блюдет и защищает их самих: неужели кто-то станет требовать от бога еще и того, чтобы он охранял поклажу добрых людей? Впрочем, они сами снимают с бога подобную заботу: они презирают все внешнее.