Уолтер Уильямс – Квиллифер (страница 97)

Жандарм стал совершенно беспомощным: тяжелая, закованная в сталь лошадь придавила ему ногу. Вокруг сомкнулись пехотинцы, обнажая мечи и кинжалы, готовые к заключительному акту бойни, а я отъехал в сторону и только после этого поразился тому, что сделал и как точно моя лошадь исполнила команду.

Поединки между всадниками часто выигрываются при помощи шпор, а не мечей.

Я это знал – точнее, слышал, – но откуда мог проведать Неистовый?

Но раздумывать на эти темы сейчас не стоило, так как я увидел других всадников в доспехах, пробивавшихся сквозь кустарник, и направился к ближайшему резерву. Они уже выдержали две вражеских атаки, их заметно потрепало, и им дали немного отдохнуть, но они понимали, как важно не допустить прорыва жандармов, и успели занять оборону, ощетинившись пиками.

– Туда! Туда! Налево!

Я не столько вел их, сколько гнал, но после того, как они начали движение, пехотинцы поняли, чего я от них хотел: пики опустились, и мы приблизились к бреши, через которую проникали жандармы. Раздался грохот и скрежет, пики ударили в доспехи, закованная в сталь лошадь помчалась прочь, а всадник рухнул на землю, навстречу неизбежной гибели. Пехотинцы закрыли брешь, не давая новым врагам проскочить внутрь.

Жандармы, которым уже удалось пробиться сквозь кустарник, развернулись, чтобы проделать новую брешь для своих товарищей, и напали на мой отряд сзади. Я оказался единственным всадником среди защитников изгороди, обнаружил, что мне не удастся достать врага мечом, убрал его в ножны и тут увидел на земле секиру, наклонился и поднял, чувствуя в руках ее вес, как старую любовь. Ведь секирой или двуручным топором я орудовал всю свою жизнь и знал, как ее использовать, не хуже, чем поэмы Тарантуа.

– Остановим их! Остановим врага! – крикнул я.

Неприятельские всадники кружили около нас, один из жандармов сражался копьем с пиками пехоты, я направил к нему коня и изо всех сил размахнулся секирой – лезвие поднялось и обрушилось вниз. Сталь рассекла плечо доспеха: а я перехватил свое оружие за конец древка. Жандарм закричал и выпустил копье, кровь хлестала на сиявшие доспехи, я снова взмахнул секирой, но, пока он зажимал рану рукой, один из наших пехотинцев вонзил свою пику в прорезь шлема, и она вошла врагу в глаз. Лошадь с мертвым всадником в седле помчалась прочь. И я снова отступил к своим.

Я успел еще дважды взмахнуть секирой – один из ударов оказался удачным, во второй раз я промахнулся и понял, что ее лучше использовать, чтобы рассекать подколенные сухожилия коней, не защищенные броней. Так, с помощью приема подмастерья мясника, мне удалось обездвижить двух огромных благородных лошадей.

Затем я услышал зов труб армии Уттербака, в атаку пошел кавалерийский резерв под синим флагом лорда, и теперь уже жандармы оказались между пиками и копьями. Некоторые погибли, другие спасались бегством. Я отсалютовал командиру пехоты, и он любезно помахал рукой, как истый джентльмен, что выглядело очень странно на поле боя.

Некоторое время битва продолжалась между изгородями. Еще несколько всадников смогли пробиться внутрь, но нам удавалось разделаться с ними, или они обращались в бегство. Постепенно силы противников начали подходить к концу, как часы, пружина которых постепенно распрямляется, и вскоре они лишь злобно смотрели друг на друга через заросли кустарника, пока стрелки обменивались залпами. Постепенно жандармы и эсквайры на флангах отступили, тяжелые уставшие лошади медленно трусили обратно по длинному высохшему полю.

Мы слишком устали, чтобы радоваться. Возле кустарника я впервые увидел длинный ряд наших погибших солдат. Множество раненых брели по склону к палаткам лекарей. Я шагал вместе с ними, опасаясь, что следующей атаки нам не выдержать.

Моя лошадь мирно паслась в сотне шагов вверх по склону, и, пока я брел вслед за своим скакуном, мимо проехал лорд Уттербак, я сел в седло и последовал за ним, продолжая сжимать в руке секиру.

– Я приказал, чтобы нашим солдатам приготовили побольше еды, – сказал он.

– Да, мы заслужили хороший обед, – ответил я.

Он посмотрел на меня.

– Надеюсь, это не твоя кровь, – сказал Уттербак.

– У меня снова кровь на лице?

– Я не могу определить, идет ли у тебя кровь. Но ты весь покрыт ею. И твоя секира, – добавил он.

Я проверил все части своего тела:

– Кажется, я не пострадал. Однако я голоден и испытываю сильную жажду, если бы я мог остановиться в нашем лагере…

– Я думаю, мы оба можем провести там приятный час, если Клейборн позволит, – сказал Уттербак.

Мы сняли доспехи и кожаные куртки, поели сухарей с солониной и консервированными языками, покрытыми жиром, в котором мы сейчас отчаянно нуждались. Мы открыли банку с маринованными овощами, пакет с копченой колбасой и распили бутылку вина. Я ел с огромным аппетитом, лорд Уттербак не отставал.

Я бы не удивился, если бы Клейборн прервал наш пир новой атакой, потому что у него не было выбора – он поставил все на марш через перевал Экстон и наверняка знал, что если не доведет дело до конца, то потерпит поражение.

Но люди Клейборна так и не появились, а я почувствовал, как вино подействовало на мои конечности, а веки начали закрываться. Но Уттербак вскочил на ноги.

– Я снова должен подбодрить солдат, – сказал он. – И мои слова должны быть искренними.

– Верно, – ответил я.

Я надел доспехи и поехал к батарее Липтона. Капитан, который пил из кожаного меха нечто, по виду и запаху напоминавшее мальвазию, меня приветствовал.

– Враг ничего не предпринимает, – сообщил он, – что вполне устраивает Билла Липтона, эсквайра.

– Пусть все тебя устраивает и дальше, – сказал я.

Я спрыгнул с лошади и вонзил секиру в землю. Все тело у меня болело. Когда я посмотрел в направлении врага в подзорную трубу, мне не удалось обнаружить ничего интересного. Жандармы и эсквайры с подавленным видом собирались в небольшие группы: и я решил, что, очевидно, сегодня они уже ничего не станут предпринимать. Вокруг вражеских батарей расположились стрелки охраны, но пушкари стояли возле орудий, не собираясь открывать огонь. Я подозревал, что Гильдия возчиков отказалась подвозить порох и ядра или боеприпасы застряли вместе с обозом где-то на дороге, и на данный момент противнику было просто нечем стрелять.

Так и не найдя ничего достойного внимания, я сбросил на землю доспехи и шлем с забралом, снял куртку из бычьей кожи и сел на траву с трубой в руках.

Теперь, когда я утолил голод и жажду, измученное тело и разум могли предаться роскоши эмоций, и я смотрел на наших уставших солдат, которые обедали или ухаживали за ранеными, и меня наполнило отвращение. Какое дело до королевы Берлауды мне и этим людям? Или до Клейборна с его амбициозной матерью? Кто они такие, чтобы столько людей умирали ужасной смертью? Солдаты гибнут от пулевых ранений, от ударов пик, под ножом хирурга или тонут на затопленной дороге – ради чего?

И в сущности, что делаю здесь я? Мною двигали амбиции, они привели меня сюда, где происходили массовые убийства, но я сумел добиться лишь одного – умножил количество мертвецов. И тот факт, что нам удалось убить больше врагов, чем врагам нас, не будет иметь ни малейшего значения для червей, которые пожирают плоть погибших.

Если бы я обладал истинным умом, то сейчас корпел бы над книгами законов в Селфорде. Весь мир вдруг завертелся у меня перед глазами, и я вспомнил слова Орланды: «Ты найдешь любовь, но она будет цвести лишь в тени смерти, и все закончится могилой». Интересно, найду ли и я здесь свой конец и лягу ли в сырую землю Весов Экстона, чтобы овцы щипали траву над моим безглазым черепом.

Мной овладела усталость, я улегся на землю, возможно определяя место своей будущей могилы.

– Дай мне знать, если что-то произойдет, – попросил я.

– А зачем мне бодрствовать? – осведомился Липтон.

Я ничего не ответил и закрыл глаза.

Прошли часы. Солнце уже низко висело над перевалом Экстона, когда Липтон разбудил меня, пнув ногой в бок.

– Смотри, – сказал он, – там собралось множество негодяев.

Я услышал бой барабанов. Липтон протянул мне свою подзорную трубу, и я увидел массу двигавшихся людей с поднятыми к небу пиками, наконечники которых сверкали в лучах заходившего солнца. Они выстраивались за вражескими пушками.

Я надел доспехи, чувствуя боль во всем теле, шлем, который водрузил на прежнее место, действовал на меня как непрекращающаяся мигрень. Я вернул трубу Липтону и сел в седло.

– Постарайся нанести им максимальный урон, – сказал я, но пушкари уже наводили стволы орудий на врага.

– С такой дистанции, – заявил Липтон, и на его лице появилась усталая улыбка, – они смогут видеть ядра, летящие на них, и нам будет весело наблюдать, как они станут прыгать.

И вновь я доложил лорду Уттербаку то, что он и сам прекрасно знал, и мы поднялись на холм, чтобы оценить силы врага.

Новые и новые солдаты появлялись на поле, я насчитал не менее шести полков, которые выстроились напротив нас: плотная стена пик тянулась от утеса на севере до лощины на юге.

Пушки Липтона начали стрелять, враг действительно пытался убежать от летевших снарядов, и я слышал, как сержанты кричали на них, чтобы солдаты держали строй.

– Я должен с ними сражаться, – пробормотал Уттербак. – Я должен удержать позиции.