Уолтер Уильямс – Квиллифер (страница 38)

В ответ ее светлость лишь тяжело вздохнула и сказала:

– Бедная Лорел!

Теперь стало очевидно, что юная девушка, чья единственная вина состояла в том, что она вышла замуж за неверного и ветреного короля, стала пленницей, ею воспользуются хищные политиканы ради получения собственной выгоды, а фракция королевы Берлауды посчитает предательницей. Возможно, она уже никогда не увидит дневного света, и я, как человек, который еще недавно находился в плену, испытываю к ней искреннее сочувствие, а еще больше жалею ребенка в ее утробе, если он, конечно, существует, поскольку не вызывает сомнений, что он станет жертвой либо одной стороны, либо другой…»

Я добрался до конца страницы, остановился, чтобы прочитать написанное, и пришел к выводу, что избрал слишком дерзкий тон. Мнение, приемлемое для высказывания вслух во время обеда или частной беседы, могло оказаться фатальным, если появлялось на листе бумаги. Страна находилась в состоянии войны, вокруг не только формировались армии, но имелось множество информаторов и шпионов. В королевстве существовали частные компании, которые доставляли почту, но не вызывало сомнений, что правительство вскрывало любые письма всякий раз, когда у него возникало такое желание. Как поступит один из приверженцев королевы Берлауды, прочитав слова о графине Колдуотер и ее амбициях? Или о моих симпатиях к несчастной королеве Лорел и ее нерожденному младенцу?

Любое проявление сочувствия, вероятно, можно будет истолковать как измену, не так ли?

«Мне следует, – подумал я, – разорвать написанное». И я уже собрался так поступить, но в последний момент меня охватили сомнения. «Быть может, – подумал я, – мне следует отыскать надежного человека и поручить ему доставку моего письма в Этельбайт или хотя бы в Ньютон-Линн».

Но корабли будут оставаться в гавани до тех пор, пока корсары не уйдут подальше от Этельбайта, и на данный момент не было никаких оснований считать, что они убрались восвояси.

Я спрятал письмо и посмотрел на два других, написанных ранее: одно к вдове Гриббинса, где сообщил об убийстве ее мужа и советовал, чтобы она ни в коем случае не соглашалась выплачивать выкуп. А другое – отцу лорда Уттербака, графу Венлоку. Венлок не присутствовал на коронации, но не потому, что решил поддержать Клейборна, просто королева отправила его на Север, к лорду-наместнику Блэксайкса, чтобы собрать там армию для войны с бастардом Клейборном.

Я написал Венлоку об обстоятельствах пленения Уттербака, высоким стилем рассказал о храбром поведении его сына перед лицом злобного грабителя сэра Бэзила и очень коротко о собственном побеге. Я также сообщил, что у меня находится кольцо с печатью лорда Уттербака, попавшее в рюкзак вместе с остальными его кольцами и самоцветами, но я заметил это только три дня назад, когда оставлял их на хранение в Гильдии мясников. Я прибавил, что собираюсь их держать там до тех пор, пока его светлость не скажет, что с ними делать.

Кроме того, ко мне в рюкзак попали кольца маркиза Стейна и его сторонников, но они меня волновали гораздо меньше. Позднее я спрошу у герцога, куда можно написать маркизу.

Эти письма, подумал я, можно спокойно отсылать. Впрочем, согласится ли кто-нибудь доставить письмо в осажденный Этельбайт, я не знал.

Я сложил письмо Кевину и спрятал его в камзоле. Потом надписал адреса на двух других.

Их я взял с собой и стал спускаться по лестнице, когда паж сообщил мне, что меня ждут к обеду.

Глава 11

Я вошел в большой зал, ступая по скрипучему, выложенному елочкой паркетному полу, и обнаружил, что количество гостей герцога заметно сократилось: их осталось всего несколько, и все они занимали места в верхней части стола – герцог, герцогиня, строитель по имени Рансом, драматург и актер Блэквелл и безмятежный аббат Амвросий, обладатель седой бороды и одежды из мягкой небеленой шерсти – его представили как философа Транстеррена, служившего у покойного короля. Тонзура, выбритая на макушке, делала голову аббата похожей на яйцо. Все вместе они составляли причудливую компанию, однако именно так выглядел ближний круг герцога, прибывшего на коронацию.

Оркестр исполнял тихую, приятную мелодию.

Огромный зал украшали колонны из зеленого камня, они же поддерживали сводчатый потолок с изображениями мифологических сцен: розовокожие боги и богини пировали среди облаков. Между колоннами стояли статуи девушек, державших подносы с фруктами или мехи с вином, пол был выложен наборным паркетом из твердых сортов древесины, ряд расположенных под потолком окон наполнял зал светом. Под окнами шел фриз, где гербы с монетой Раундсилвера чередовались с фантастическими рыбами и животными, образовавшими круг и похожими на весело танцевавших демонов, а под фризом стены покрывали гобелены со сценами из прошлого предков Раундсилвера, командовавших армиями или эффектно умиравших на поле брани – складывалось впечатление, что война забрала немалое число родных герцога.

Несколько дней, проведенных во дворце герцога, позволили мне уделить некоторое время изучению разных чудес. Я изо всех сил старался не выглядеть как объятый благоговением сельский житель – ну а если и производил такое впечатление, то все, с кем я общался, были слишком хорошо воспитаны, чтобы сообщить мне об этом.

– Я уже нашел квартиру, ваша светлость, – сказал я герцогу, усаживаясь. – С вашего разрешения я перееду завтра и перестану обременять своим присутствием вашего управляющего.

– Только сообщи ему, где ты остановился, – ответил Раундсилвер. – Ведь тебе предстоит давать при дворе показания о трагедии Этельбайта уже завтра: мне удалось договориться о встрече с канцлером, поэтому тебе стоит отложить переезд на один день.

Я с удовольствием согласился воспользоваться гостеприимством герцога еще на один день, о чем весьма охотно ему сообщил.

– Тебе следует встретиться с Халме, пока он остается канцлером, – посоветовал Амвросий. – Возможно, ее величество пожелает его заменить. – Он тихо рассмеялся. – Халме успел заиметь множество врагов, пока исполнял свои обязанности, как и многие другие верные сторонники покойного его величества короля. – Он вздохнул. – Как и я сам, хотя прежде о том не ведал.

Из чего я сделал вывод, что королева Берлауда выбрала другого философа, пришедшегося ей больше по нраву, а Амвросия отправила на покой.

– Сэр, – сказал я ему, – я не знаком с вами и вашей прежней должностью. Существует ли также и Светский философ?

Аббат улыбнулся и кивнул в сторону Рансома.

– Да, их называют строителями.

Рансом рассмеялся и провел по усам тыльной стороной ладони. Они выглядели очень хорошо ухоженными, как и доходившие до плеч длинные блестящие черные волосы, как и безупречная белизна его льняных одеяний. Рансом был высоким и немного пухлым и выглядел самодовольным. Он казался настолько удовлетворенным собой и окружающими, что было трудно не разделять его чувств.

– Есть лишь одна истинная философия, лорд аббат, – сказал он. – Наука позволяет нам перейти из несовершенного, больного состояния к идеальному, здоровому и неизменному. И данная наука живет в земле, металлах, экстрактах, вытяжках, эссенциях, а не на небе, где она витает в ваших надземных эфирах.

– С нетерпением ожидаю минуты, когда вы станете идеальным, здоровым и неизменным, – сказал актер Блэквелл. – Но до тех пор буду сохранять толику сомнений относительно устремлений вашей науки. А что касается вас, сэр, – он поклонился аббату, – я признаюсь, что пребываю в постоянных колебаниях между предубеждением и убеждением, между большим основанием и пустым местом, между святостью и вашей светлостью. В любом случае, когда вы говорите о докторе или доктрине, у меня возникают подозрения, что главная причина использования столь сложного языка состоит не в том, чтобы описать Природу, а чтобы скрыть невежество.

– Однако, – заметил Амвросий, – вы используете этот язык в своей поэзии.

Блэквелл улыбнулся:

– Я никогда не утверждал, что моя поэзия есть нечто большее, чем просто стихи. Она описывает момент времени, а время неидеально и преходяще, если вам будет угодно, но данный момент существует только в моем сознании. Я не утверждаю, что описываю реальность, не говоря уже о бытии, чем бы оно ни являлось.

Я бы с радостью поаплодировал Блэквеллу. Ему было около тридцати, очень худой, со светлыми волосами, бородой и глазами цвета темного ультрамарина, одет в красновато-коричный костюм, в ухе золотая серьга. А голос – чистый тенор.

Блэквелл обратил на меня темно-синие глаза:

– Как игра этого человека. Музыка может иметь структуру, мелодию, чувство и ритм. Но утверждать, что она описывает мир, равносильно фальсификации ее сути.

Я понял, что он принял меня за одного из музыкантов Раундсилвера.

И ничего удивительного, он судил по моей одежде.

– Квиллифер не служит музыкантом в нашем оркестре, – уточнила герцогиня.

– Его светлость в своей бесконечной доброте любезно одолжил мне этот костюм, когда я попал в беду, – сказал я. – Я не музыкант, а ученик адвоката, и потому мой лексикон является еще более редким и бесполезным, чем тот, что вы нам продемонстрировали.

Мои слова их позабавили. Если мне и удалось узнать нечто новое в качестве ученика адвоката, так это то, что все или ненавидят адвокатов, или делают вид, но были готовы мне аплодировать, когда я притворился, что разделяю их предубеждение.