Уолтер Мэккин – Ветер сулит бурю (страница 52)

Она думала.

О своих чувствах. О перемене, происшедшей как в ней самой, так и в ее мыслях за каких-нибудь несколько месяцев. Только на прошлое Рождество покинула она родной дом, а сейчас ей казалось, что с тех пор прошла целая вечность. «Неужели человеческий мозг так устроен, что стоит раз забыть, и приходит равнодушие?»

Что ж, может, и нет ничего удивительного в том, что она начала забывать. Нельзя же думать об одном до бесконечности. Поэтому, задумав уехать, она стала бессознательно стремиться туда, где ей было бы легче забыть. Легче всего забывать там, где много людей. Столько людей, что голова кругом идет. Так было вначале. А потом нужно было разбираться, что эти люди из себя представляют, запоминать их имена, определять профессии, прислушиваться к их разговорам. Трудно было представить Комина среди всего этого, так что его образ, воспоминание о нем пришлось убрать в дальний уголок памяти и только иногда заглядывать в этот уголок. Но по мере того как она напрягала все силы, чтобы разобраться в этой новой и непонятной жизни и найти себе в ней место, она заглядывала туда все реже.

И теперь все это сказалось на ней.

Высокий молодой человек со светлыми волосами, проходивший через сквер, заметил происшедшую в ней перемену.

Он увидел на скамейке молодую женщину с каштановыми волосами, шелковистыми волнами спускавшимися до самых плеч. Рассмотрел чистый овал лица с той стороны, где волосы были зачесаны за ухо и которая была обращена к нему, четкий подбородок, прямую линию лба и носа, чуть приоткрытые губы. Она сидела прямо, уронив руки на колени. От этого скрадывалось очертание груди и подчеркивалась линия бедер и ноги. «Очень мила, — подумал он, подходя, и только тут узнал ее. — Не может быть! Да это же приятельница Мико! Но ведь в прошлый раз она, бедненькая, была так бездарно одета». Ясные глаза он заметил еще тогда, но платье на ней сидело, будто его жестянщик впотьмах выкраивал. Сейчас ничего кустарного в ней не замечалось. Кроме губ, лицо было не накрашено. Сквозь золотистый загар пробивался легкий румянец. И когда он, подойдя к ней вплотную, остановился, и его тень упала на нее, и она подняла глаза, он подумал, что она стала совсем другой. Поразительно интересное лицо. Было что-то особенное в ее ясных глазах, в ямочке на подбородке. Пережитые страдания одухотворили ее, придали взгляду какую-то проницательность, положили темные тени под глубокими глазами. Она слегка улыбнулась ему; и он разглядел ее зубы.

— Здравствуйте, — сказала она.

— Так это вы? — сказал Томми.

— А вы думали кто? — вопросом на вопрос ответила она.

— Вы сильно изменились, — сказал он, садясь, и положил одну руку на спинку каменной скамьи, а другой поддернул кверху складку на брюках.

Костюм на нем был хороший, коричневый габардиновый; его цвет очень шел к его выгоревшим светлым волосам.

— Все мы меняемся, — сказала она.

— Да, но не в такой степени, — сказал Томми. — Когда я вас видел в последний раз, вы были прямо с автобуса. Мико был с вами. Помните, около почты?

— Помню, — сказала она. — Я с тех пор успела много раз побывать у вас дома. Я вас там никогда не встречала.

— Это упрек? — спросил он.

— Нет, конечно, — сказала она. — С чего бы я стала вас в чем-то упрекать?

— Действительно, с чего бы? — сказал он. — Что вы здесь делаете?

— Сижу, — сказала она. — Смотрю, как лодка Мико возвращается домой. Думаю.

— Ах да! — сказал он, отвел глаза от ее лица и посмотрел на море. — Вот и они. Горе-работники.

— Почему вы так говорите? — спросила она с неподдельным удивлением.

— Замечание надо понимать в буквальном смысле, — сказал он. — Работают как каторжные, а, кроме нищеты и горя, ничего не видят. Что это за жизнь? Вот это я и подразумевал.

— Они думают иначе, — сказала она. — Это полезная жизнь.

— А что в ней полезного? — спросил он.

— Ну, как вам сказать? — ответила она. — Они работают. Трудом свой хлеб зарабатывают.

— Извините, — сказал он. — Но это не работа. Это каторга. Каторжный труд всегда непроизводителен. Вы думаете, я не работаю?

Она повернула к нему глаза. В них чувствовался легкий холодок.

— Откуда мне знать, — сказала она. — Я о вас вообще никогда не думала.

— А-а… — сказал он. — Неужели о брате Мико никогда не заходило речи?

— Ваша мать говорит о вас, — сказала она.

— Да, — сказал он. — Она-то говорит. Остальные нет. Они меня недолюбливают. Мико меня не любит. Конечно, вам об этом говорить нет надобности, не так ли?

— Не понимаю, о чем это вы, — сказала она. — Из слов Мико можно заключить, что он гордится вами. Просто у вас другая жизнь, и вы отошли от них, вот и все. Им нравится, что кто-то из их семьи преуспевает. А вы преуспеваете?

— Почему вы это спрашиваете? — спросил он.

— Да потому, — сказала она, — что если вы действительно преуспеваете, то чего, казалось бы, вам беспокоиться, кто и что о вас думает.

Он поджал губы, даже со скамьи привстал. Она думала, что он собирается уходить, и обрадовалась этому. Он показался ей на редкость самодовольным молодым человеком. Однако он снова сел и повернулся к ней. Брови у него были нахмурены.

— Я все-таки хочу, чтобы вы меня поняли, — сказал он, сдерживая раздражение.

— Но почему именно я? — спросила она.

Он взглянул ей прямо в глаза.

— Не знаю, — сказал он. — Вот хочу, и дело с концом. Вы вышли из той же среды, что и они. Куда вам разбираться в чем-то, помимо парусов и рыбьей чешуи!

Он думал, это обидит ее, а она улыбнулась, и покраснел он, почувствовав себя мальчишкой.

— Черт возьми! — вдруг вспылил он. — Вам придется выслушать меня!

Проходившая мимо пара замедлила шаг и с любопытством поглядела в их сторону. Он уставился на них свирепым взглядом и смотрел до тех пор, пока те не отвернулись.

— Простите, — сказала Мэйв. — В чем дело? Не далее как две минуты тому назад я с удовольствием сидела здесь на скамейке и думала. Затем появляетесь вы и портите мне настроение. Чего ради? Я и видела-то вас всего один раз в жизни. Я пойду.

Он дотронулся до ее обнаженной загорелой руки.

— Нет, не уходите, пожалуйста, не уходите, — сказал он, и глаза у него стали ласковыми. Такие глаза бывали иногда у Мико.

Она заметила, что пальцы у него длинные и тонкие и, наверно, сильные, а ногти чистые, аккуратно отделанные. Она снова села.

— Мне и самому это непонятно, — продолжал он. — Я случайно заглянул сюда и вдруг заметил в сквере на скамейке девушку, я пришел в восторг от ее наружности и вдруг подхожу, а это, оказывается, вы.

— На этом восторг и кончился, — со смехом сказала она.

— Нет, нет, я совсем не про то, — сказал он, сам себе удивляясь: что это вдруг на него нашло, что какая-то деревенская девчонка разделывает его как хочет. — Скажите, что вы обо мне знаете?

— А не все ли вам равно? — поинтересовалась она. — Зачем вдаваться в такие подробности?

— Просто хочется знать, — сказал он. — Есть вещи, которые я не понимаю. Достигнув вершин, иногда чувствуешь себя одиноко. А я ведь действительно высоко забрался. Здесь я никого не могу признать себе равным в умственном отношении. Это факт. Это не хвастовство. Я могу иногда заставить себя поговорить с ними немного, но тут они обычно начинают нести такую ахинею, что мне остается только уходить. К тому же скоро я уезжаю.

— Уезжаете? — спросила она. — Из Голуэя уезжаете? Из родного города?

— Да, — сказал он.

— А ваша мать знает? — спросила она.

Он широко раскрыл глаза.

— А какое это может иметь значение? — спросил он ее.

Тут Мэйв захотелось встать и уйти, но она заставила себя остаться на месте.

— Да, — сказала она. — Для вас, верно, это не имеет никакого значения.

— Вы не понимаете, — сказал он.

— Понять действительно трудно, — сказала она. — Насколько я знаю, если бы не ваша мать, вы бы сегодня были там в заливе и тянули бы невод вместе с Мико.

— Это неверно, — сказал он. — Вот тут все и ошибаются относительно меня. Не будь у меня вообще матери, родись я в землянке в Коннемарских горах, я все равно не стал бы другим. Есть люди, которым на роду написано стать тем, кем они стали. Я — один из таких людей. Весьма кстати, конечно, что мне попалась мать, которая понимала, что я из себя представляю, и не чинила мне препятствий. Но я бы добился своего и без этого. Я стал таким благодаря своим личным качествам, и теперь мне уже становится тесно в этом городе. Мне становится тесно в этой стране. Я уезжаю отсюда.

— Понятно, — сказала она.

— Я знаю, о чем вы думаете, — продолжал он. — Вы думаете, что никогда еще в жизни не видели и даже не подозревали, что могут быть на свете такие эгоисты, как я. Но вы ошибаетесь. У нас индустрия только начинает развиваться. Мы отстали от англичан на добрую сотню лет. Моя работа, пусть даже и не очень важная, привлекла внимание, поэтому я и уезжаю. Я поступаю на большой английский комбинат. Надолго ли, не знаю, но оттуда уж мне путь открыт. Видете ли, мир изменился. Было время, когда ученый сидел, как старый филин, с длинной бородищей в пыли и паутине среди своих пробирок. Но сегодня жизнь настолько осложнилась, что без ученых теперь и шагу ступить нельзя. Скоро весь мир попадет в лапы науки. Весь мир, но только не Ирландия. Чтобы понять всю грандиозность значения науки, необходимо уехать отсюда. И, знаете, в чем мое несчастье?