Уолтер Мэккин – Ветер сулит бурю (страница 17)

— Где был? Ты где был? — орет он.

Падар всегда орет, какой бы ни был повод для волнения: упустил ли он утку, сорвалась ли с крючка рыба или пропал ни с того ни с сего на всю ночь сын, и погиб, и, наверно, лежит теперь на пустынном холме, застреленный из отцовского ружья. Хватает сына за плечо.

— О Господи, где ты пропадал, Питер? — спрашивает он умоляюще. — Не умер? Живой? И ради всего святого, отдай мне ружье.

Берет ружье, смотрит на него и, убедившись, что оно в порядке, облегченно вздыхает. И ведет он себя совершенно непонятно: прячет ружье в штанину и, придерживая его через карман, шепчет:

— Смотри, чтобы мать не знала, слышишь, не должна она знать, что я тебе ружье давал! — А потом снова начинает орать.

Мэри, жена его, заключает сына в объятия и ведет в кухню, где пышет докрасна раскаленная плита и алюминиевый чайник чуть не подпрыгивает от жара, садится на стул и начинает раскачиваться, не выпуская сына, — вернее, дело кончается тем, что сын берет ее в объятия, говоря:

— Ну, мама, ну, мама, чего же сейчас-то плакать? Утри глаза, слышишь! Я же цел и невредим, и ничего особенного не случилось.

И все это время он помнит, что отец выскользнул в другую комнату, чтобы спрятать ружье в футляр, и думает о том, как он любит своих родителей, хотя оба они такие разные, и о том, как ему повезло, что кто-то его самого так сильно любит, и тут же думает, что он не виноват, что напугал их, что, в конце концов, произошло все это по не зависящим от него причинам.

Наконец Питер укладывает родителей спать, и успокаивает их, и целует мать, а потом идет в кухню, заваривает себе чай, и садится у огня, и думает о случившемся, а в глазах у него стоит девочка с прилипшими к голове волосами, и он говорит:

— А ведь, знаете, мне эта девчонка нравится.

Но никто, кроме него самого, этих слов не слышит.

Когда Туаки, как мокрая крыса, юркнул в дом, там уже чуть ли не поминки по нем справляли. У открытого очага вокруг матери, сидевшей с воспаленными от слез глазами, собрались соседки. Там была и мать Паднина О’Мира, и еще две женщины, потому что думайте там что хотите, а кто же тогда и друг, как не тот, кто с вами горе разделит? Итак, Кладдах в тот день на рассвете оделся в траур. Во всем поселке не было человека, который не знал бы, что бедный Туаки не то умер, не то утонул, не то похищен, хотя нашлись и такие Фомы неверные, которые считали, что последнее вряд ли вероятно. «Ну, на что мог понадобиться Туаки похитителям?» — недоумевали они.

Стоило бедняжке Туаки появиться в дверях, как на него обрушилась лавина женщин в широченных юбках, и все они разом тараторили, тискали его, ахая над его мокрой одеждой. У Туаки прямо голова кругом пошла от всех этих поцелуев и возгласов восторга и негодования, и, сказать по правде, он в душе посылал их ко всем чертям, ему только хотелось поскорее пробиться к отцу, прижаться к нему и с вытаращенными глазами, с колотящимся сердцем рассказать все, как было, чтобы снова вместе с ним пережить случившееся. Да куда там! Не дали. Поэтому он скрепя сердце выслушал слезливые попреки, и истерические возгласы, и лицемерные замечания, и к тому же ему пришлось рассказать свою историю при всех, так что теперь, конечно, не пройдет и часа, как она облетит весь Кладдах. Ему было неловко, и он даже немного надулся, и им пришлось вытягивать из него каждое слово с новыми охами и ахами и приговорами: «Ну вот!», «А что я вам говорила!», и «Слава тебе Господи!», и тому подобное. Но кончилось все тем, что они все-таки ушли по домам, и Туаки сидит со своими родителями. Мать наконец кончила целовать его и суетиться, и отец смотрит на него, и глаза его сияют, как будто ему только что подарили новый тральщик и тысячу фунтов стерлингов в придачу, и на этот раз у Туаки рассказ получается куда лучше, и мать вскакивает со стула и начинает бушевать.

— Уж этот мне Мико! — выкрикивает она, потрясая кулаком из окна в сторону соседнего домика.

И Туаки улегся в постель рядом со своими братишками, а они были сонные и теплые.

Пошел домой и Мико.

Возбуждение прошло, и он плелся рядом с чихавшим и сморкавшимся братом. Чихая, Томми сгибался в три погибели; его красивый тонкий нос покраснел, и от этого вид у него стал унылый и крайне жалкий.

«Час от часу не легче, — думал Мико. — Ну что ж, пора привыкнуть к тому, что виноват всегда я». Что ж, может, и так. Разве не он потащил их всех на остров смотреть тюленей? Уговаривал, подгонял, когда у них уже ноги заплетаться стали и они хотели стрельнуть раза два по чайкам да и плюнуть на остров и на тюленей? «О Господи, — думал он, — если бы я только позволил им сделать по-своему».

Не успели они открыть дверь, как сразу же увидели, что она ждет.

Лицо у нее было трагическое. Она осунулась и побледнела, и глаза смотрели в одну точку. Молча поднялась она с табуретки и впилась глазами в своего сына, не двигаясь с места, а потом подошла, обняла его и закрыла глаза, прижав его голову к груди и уткнувшись лицом в его мокрые волосы. Дверь из комнаты, находящейся над самым очагом, отворилась, и вниз сошел Микиль в рубахе и штанах, босой, большеногий, и видно было, какая у него белая кожа там, где кончался ворот фуфайки. Как будто бросили белую наволочку на темном комоде.

— Ну, вернулись! — сказал Большой Микиль и облегченно вздохнул.

Делия дотронулась рукой до лба сына. Потом вздрогнула и отстранила его от себя, чтобы заглянуть ему в глаза.

— У тебя жар, — сказала она, — у тебя лоб горячий. Что с вами случилось? Где вы были?

Томми не ответил. Ответил Мико. Он как вошел, так и остался стоять на том же месте, и вода лила с него ручьями, собираясь лужицами на цементном полу. Он рассказал все коротко и толково, в нескольких фразах, умолчав только о крысах. Тогда она оставила старшего сына и, бесшумно ступая босыми ногами, подошла к Мико. Глаза ее сверкали. Она подняла правую руку и, широко размахнувшись, отпустила Мико звонкую пощечину; удар пришелся по здоровой стороне лица. Он этого ожидал и потому даже не сморгнул и не переменил положения, а она опять подняла руку, и опять его ударила, и замахнулась было в третий раз, но тут Большой Микиль схватил ее за руку и грубо отшвырнул.

— Ну, хватит! — сказал он. — Хватит. Я больше не позволю!

— С того дня, как ты родился, с самого того дня, как я тебя зачала, — говорила она сдавленным шепотом, — ничего я от тебя не видала, кроме горя и неприятностей. Ты думаешь, ты храбрец? Никакой ты не храбрец, просто нечистая сила какая-то в тебе сидит. Нечистая сила!

— Замолчи! — сказал Большой Микиль.

— Лучше бы мне никогда тебя не рожать, лучше бы мне…

— Замолчи! — заорал вдруг Микиль, наливаясь кровью. — А не то я тебе глотку заткну, слышишь, ты?

Она вернулась к Томми, понуро сидевшему на табурете у очага, и начала стягивать с него фуфайку.

— Иди-ка ты наверх, Мико, — сказал ему тогда отец, и глаза у него были добрые. — И ложись спать. Завтра поговорим.

— Ладно, отец! — сказал Мико, повернулся и пошел к двери.

В доме было две спальни. В одной, что над очагом, жил Микиль с женой, во второй, по ту сторону кухни, на одной койке спали Мико с Томми, а на другой — дед. Комнатенка была маленькая, можно было только с трудом протиснуться между койками. Одежду они вешали на крюки, вбитые в крашенные известкой стены, а для разраставшейся библиотеки Томми Мико смастерил над их кроватью деревянные полки.

Мико ступал осторожно, чтобы не разбудить деда. Не таков был дед, чтобы не спать из-за того, что оба его внука куда-то запропастились.

— Да ну вас, — говорил дед, — Мико же с ними, никуда они не денутся, можете быть покойны.

Окно в комнате было маленькое, а подоконник широкий, и на нем стояла герань. Герань скрашивала комнату. Она да еще лоскутные одеяла на кровати. Мико остановился, сбросил одежду, взял со спинки кровати полотенце и вытер волосы, а потом вытерся весь. Дед безмятежно спал. Из-под одеяла виднелись его редеющие седые волосы да торчащая бороденка. Мико вытерся как мог и с удовольствием почувствовал, что кровь во всем теле быстрее побежала по жилам. Щека горела от ударов матери, и только теперь он заметил, что руки у него тоже болят в тех местах, где он накололся на шипы. Но на это он большого внимания не обратил. На нем все заживало очень быстро.

— Ну, — раздался голос деда у него за спиной, — расскажи-ка мне все по порядку.

Мико с удивлением обернулся.

— Я думал, ты спишь, деда, — сказал он.

— Уснешь тут, пожалуй, — сказал дед, — когда вы такой шум подняли. Что, побила она тебя?

Мико не ответил. Он откинул одеяла, залез под них и натянул под самый подбородок. Одеяла были теплые, прикосновение их успокаивало. Он рассказал все, как было, тихонько, чтобы не было слышно в другой комнате. Дед сказал «гм» и повернулся на бок.

— Деда, — спросил Мико, — а чего крысы явились? Дерево их привлекло, что ли?

— О Господи, — сказал дед, — чего ты пристаешь с вопросами? Крысы часто плавают табунами. Я сам раз видел. Видно, переплывали залив и остановились на острове передохнуть, вот и все. Все грызуны плавают невесть как далеко. Возьми к примеру норвежских леммингов[17], так они уходят в море прямо миллионами и плывут, пока все не перетонут. От крыс такого не дождешься — больно умные. И что вы за дурни такие, чего вас понесло на этот остров? Ты что, времени прилива и отлива не знаешь? И зачем только я на тебя время тратил, если ты таких простых вещей до сих пор не уразумел? Ну как, скажи мне, пожалуйста, ты собираешься стать рыбаком, если ты ни на что внимания не обращаешь? Раз ты даже не знаешь, когда отлив и когда прилив?