Уолтер Липпман – Общественное мнение (страница 3)
Что считать в таких случаях аномалией – вопрос лишь степени отклонения. Когда генеральный прокурор, напуганный разорвавшейся на его пороге бомбой, убеждает себя, что революция точно произойдет 1 мая 1920 года, мы понимаем: задействован примерно тот же механизм. Конечно, большим количеством примеров для этой модели поведения нас снабдила война: случайный факт, живое воображение, желание верить – из этих трех элементов вырастала фальшивая реальность, на которую впоследствии шла бурная инстинктивная реакция. Предельно ясно, что в определенных условиях люди реагируют на вымысел так же сильно, как и на реальную действительность. Во многих случаях они сами помогают ее создавать, а потом сами на нее и реагируют. И пусть в меня бросит камень тот, кто не посчитал, что русская армия в августе 1914 года пересекла Англию, кто не поверил ни одной байке о кровавых злодеяниях, не имея на то прямых доказательств, и кто ни разу не видел заговора, предателя или шпиона там, где их на самом деле не было. Пусть бросит камень тот, кто никогда не выдавал за объективную, но скрытую от общественности правду то, что он слышал от кого-то на деле столь же неосведомленного.
Во всех подобных случаях следует особо выделить один общий фактор: между человеком и средой образуется определенная вставка – псевдосреда. На эту псевдосреду и реагирует человек своим поведением. Однако последствия его поведения, если это какие-то действия, проистекают не в псевдосреде, в которой стимулируется подобное поведение, а в реальной среде, где у каждого действия есть результат. Если поведение представляет собой не настоящее действие, а то, что можно грубо обозначить как мысли и эмоции, то хоть сколь либо заметный разрыв в ткани вымышленного мира произойдет далеко не сразу, на это потребуется время. Когда же псевдофакт стимулирует реальное действие, противоречия вскрываются довольно быстро. Затем приходит чувство, что ты бьешься головой о каменную стену, что учишься на собственном опыте и становишься свидетелем трагедии Герберта Спенсера, когда жестокие факты убивают прекрасную теорию. На уровне общественной жизни то, что называется адаптацией человека к среде, происходит именно посредством вымысла.
Под вымыслом я не подразумеваю ложь. Я имею в виду представление об окружающей среде, которое в большей или меньшей степени создается самим человеком. Диапазон вымысла простирается от полноценной галлюцинации до совершенно сознательного использования ученым схематической модели, учитывая, что для конкретной задачи точность за пределами определенного числа знаков после запятой не важна. Например, художественное произведение, которое является вымыслом, может иметь почти любую степень достоверности, и пока мы ее принимаем во внимание, произведение нас не обманывает. На самом деле человеческая культура в значительной степени представляет собой обнаружение и отбор моделей и стилизацию того, что Уильям Джеймс называл «случайными отзвуками и перераспределением наших идей»[11]. Альтернативой вымыслу является прямое воздействие приливов и отливов чувственного восприятия. Но такая альтернатива – ненастоящая, ведь хотя и полезно порой взглянуть на проблему совершенно чистым и невинным взглядом, невинность, сама по себе, не является мудростью; она лишь выступает для мудрости источником и способом ее корректировки. Настоящая среда в принципе слишком велика, слишком сложна и слишком мимолетна, чтобы ее можно было узнавать непосредственно. Нам не дано иметь дело с такой тонкой и разнообразной материей, с таким множеством сочетаний и перестановок. И поскольку мы живем в этой среде, чтобы справиться с ней, приходится ее воспроизводить в более простой модели. Чтобы путешествовать по миру, людям нужны карты; проблема заключается в том, чтобы раздобыть такие карты, на которых в береговой линии Богемии не отражено желание самих людей (или чье-то еще).
Поэтому исследователь общественного мнения должен для начала признать наличие связей в треугольнике, углы которого представляют собой место действия, человеческое о нем представление и человеческую реакцию на представление о том, что происходит на месте действия. Это похоже на пьесу, предложенную актерам их собственным опытом, в которой действие разворачивается в реальной жизни, а не только на сцене. Довольно мастерски такой двойной конфликт внутреннего мотива и внешнего поведения подчеркивается в кино. Двое мужчин ссорятся, формально из-за денег, но с необъяснимым накалом страстей. Затем картинка затемняется и показывают то, что один из них представляет у себя в голове. За столом они ссорились из-за денег. А в голове они снова молоды, и одного из них бросает девушка – естественно, ради второго. Внешний конфликт предельно ясен: герой вовсе не жадный, герой влюблен.
Примерно такая сцена разыгралась в сенате США. Утром 29 сентября 1919 года за завтраком кто-то из сенаторов прочитал сообщение в «The Washington Post» о высадке американских морских пехотинцев на побережье Далмации. Газета сообщила:
«Нельзя не признать, что мистер Дэниэлс оказался в специфическом положении, когда дошли телеграммы, в которых сообщалось, что силы, которые должны были находиться под его непосредственным контролем, ведут без его ведома самые настоящие боевые действия. Стало ясно как день, что
«А еще стало понятно, что в соответствии с планом новой Лиги Наций
Первым сенатором, предоставившим комментарий, становится мистер Нокс из Пенсильвании. Он с негодованием требует провести расследование. У мистера Брандеги из Коннектикута, который выступил следом, негодование спровоцировало доверчивость. Тогда как мистер Нокс, возмущаясь, желает выяснить, настоящий ли этот доклад, мистер Брандеги всего тридцать секунд спустя интересуется, что произошло бы, если бы морских пехотинцев убили. Мистер Нокс, переключившись на этот вопрос, забывает о своем требовании провести расследование, и отвечает: если бы погибли американские морские пехотинцы, началась бы война. Настрой полемики пока не ясен. Дебаты продолжаются. Мистер Маккормик из Иллинойса напоминает сенату, что администрация Вильсона имеет склонность развязывать мелкие несанкционированные войны, и повторяет шутку Теодора Рузвельта о «борьбе за мир». И снова дебаты. Мистер Брандеги замечает, что пехотинцы действовали «по приказу какого-то Верховного Совета», но он не припомнит, кто представляет в названном органе США. Этот Верховный Совет не прописан в Конституции США. Поэтому мистер Нью из Индианы предлагает принять резолюцию с требованием установить факты.
Сенаторы хотя и туманно, но осознают, что обсуждают слухи. Будучи юристами, они еще помнят, что слова должны быть подкреплены доказательствами. Однако, люди активные, они уже полны негодования по поводу того факта (и это вполне оправданно), что американских морских пехотинцев отправило на войну какое-то иностранное правительство, притом без согласия Конгресса. Эмоционально они хотят в это верить, поскольку они – республиканцы, противодействующие Лиге Наций. Что распаляет лидера демократов, мистера Хичкока из Небраски. Он защищает Верховный Совет: тот действовал на основании чрезвычайных полномочий, обусловленных войной. Мир до сих пор не заключен, поскольку его оттягивают республиканцы. Поэтому предпринятые действия необходимы и законны.
Теперь уже обе стороны полагают, что отчет правдив, а выводы, к которым они приходят, основаны на их приверженности партии. При этом столь экстраординарное предположение дискутируется в рамках принятия резолюции по установлению истинности самого предположения. Ситуация вскрывает, что даже квалифицированные юристы втягиваются в конфликт, не дождавшись официальных отчетов. Они выдают реакцию моментально. Вымысел принимается за правду, поскольку вымысел крайне необходим.
Спустя пару дней из официального отчета выяснилось, что морские пехотинцы никуда не высаживались ни по приказу британского правительства, ни по приказу Верховного Совета. Они не сражались с итальянцами. Они прибыли по просьбе итальянского правительства для защиты итальянцев, а итальянские власти официально поблагодарили американского командующего. Морская пехота не вступала в конфронтацию с Италией, а действовала в соответствии с установившейся международной практикой. И Лига Наций ни при чем.
Местом действия здесь выступила Адриатика. Картинку происходящего в головах сенаторов создал (в данном случае, скорее всего, с целью ввести в заблуждение) человек, которого заботила вовсе не Адриатика, его интересовало поражение Лиги. Реакцией на эту картинку стало еще большее усиление партийных разногласий по поводу Лиги.