Уолтер Кенни – Скрытые пружины (страница 5)

– Вот! Это наш проводник. Несмотря на малый возраст, девочка показывает отличные способности к установлению контакта. Просто удивительные способности!

Дама в розовом платье тут же перестала жевать и, хищно осклабившись, поманила меня к себе.

– Ну-ка, ну-ка! Какая милая маленькая леди! Иди-ка сюда, прелестное дитя. Скажи мне, как тебя зовут? – пророкотала она низким голосом.

Без промедления мать подвела меня к ней так близко, что я увидела чёрные волоски над её верхней губой и ощутила лёгкий запах плесени, идущий от топорщившихся во все стороны оборок платья.

– Меня зовут Маргарет, миссис, – негромко ответила я, стараясь не смотреть на её руки, существовавшие как будто отдельно от остального тела.

– Какое красивое имя! – с преувеличенным восхищением произнесла дама и похлопала по сиденью стула, стоявшему рядом с нею. – Садись-ка, Маргарет, и расскажи нам о том, когда ты первый раз вошла в контакт с потусторонним существом.

– Расскажи, когда ты первый раз увидела Белую Леди и что ты при этом почувствовала, – повторила её просьбу моя мать, со странной настойчивостью глядя на меня. Я заметила, что чашка с чаем в её руке чуть подрагивала, а глаза косили самую малость больше обычного, как это всегда бывало у неё от волнения.

В этот момент все присутствующие в комнате замерли и уставились на меня, перестав жевать, только седовласый господин продолжал шумно прихлёбывать чай. От звука глотательных движений, которые он производил, и пристального внимания ко мне со стороны такого большого количества людей я совсем растерялась и почувствовала, как пунцовый жар заливает мои лицо и шею. До меня наконец дошло, что утренняя ложь, целью которой было привлечь внимание матери, теперь вряд ли обойдётся без последствий. В моём сознании промелькнула мысль о том, чтобы признаться во всём и объяснить, что я выдала за реальные события плоды своего воображения, но, представив огорчение матери и её разочарованный взгляд, обращённый ко мне, я ужаснулась и ещё больше покраснела.

– Я вижу Белую Леди уже давно, – пробормотала я, чувствуя, как меня начинает мутить от запахов плесени и розового масла, витавших в гостиной. – Она плакала за деревом, и мне стало её жаль.

Леди в розовом закивала, отчего её обширный подбородок затрясся, и уверенным тоном прокомментировала:

– Так-так, неупокоенная душа сама искала контакт. В этом случае всё намного проще.

– А ты не испугалась, когда увидела Белую Леди и почувствовала её зов? – вступила в разговор ещё одна дама, своей худощавостью и бесцветностью сама напоминавшая призрак.

– Нет, не испугалась, – помотала я головой. – Но я помню, что мне стало холодно. И в животе появилось какое-то странное ощущение.

Все удовлетворённо закивали головой и начали тихо перешёптываться, поглядывая на меня.

– Это была всего лишь игра! – попыталась я найти путь к отступлению, но меня уже никто не слушал.

Лицо матери разгладилось и она воскликнула, похлопав меня по плечу:

– Маргарет удивительный ребёнок, не правда ли?

От похвалы я не смогла сдержать счастливую улыбку и опустила голову ниже, опасаясь, что присутствующие разгадают мою тайну. Все начали возбуждённо переговариваться, а я, получив передышку, слезла со стула и встала за спиной у матери, сидевшей с ликующим видом у камина.

Немного успокоившись и обнаружив, что более никто на меня не смотрит, я снова ощутила угрызения совести из-за своего обмана, который непостижимым для меня образом привёл ко всем последующим трагическим событиям. Тот вечер положил начало серьёзному разладу между моей матерью и отцом, и если бы я тогда могла знать, чем обернётся для всех нас моя невинная ложь, то скорее бы согласилась остаться на всю жизнь безгласной, чем произнести ещё хоть одно слово.

Но перед сном мать пришла ко мне в комнату и была со мной так ласкова и мила, что мрачные мысли мгновенно улетучились из моей головы. Взяв с меня обещание никогда не рассказывать о событиях этого вечера отцу, она сказала, что отныне мы связаны нерушимыми узами общей тайны, и это наполнило мою душу радостной признательностью.

Глава 3

На следующий день я проснулась так рано, что опередила нянюшку Бейкер, вызвав этим её непритворное изумление.

Обычно няня, если пребывала в добром расположении духа, позволяла мне понежиться в постели и насладиться теплом перед тем, как выбраться наружу. Если же она бывала с утра раздражена перебранкой с кухонными девушками и миссис Дин (с которой время от времени у них разгоралась настоящая вражда), то безжалостной рукой сдёргивала с меня одеяло и заставляла умываться ледяной водой из кувшина, при этом зорко наблюдая за всеми моими действиями.

Одевшись и умывшись без единого напоминания с её стороны, я сейчас же направилась к комнате матери, оставив без внимания накрытый в столовой завтрак. Теперь, когда нас с матерью связывала общая тайна, я считала себя вправе претендовать на большее количество её внимания, не дожидаясь, когда она пришлёт за мной.

Мать занимала большую комнату в центральной части дома, к которой примыкали вместительная гардеробная и будуар. Частенько, когда строгий доктор запрещал мне или кому бы то ни было беспокоить мать в её нездоровье, я пользовалась, бесспорно, неблаговидным приёмом – проникала в гардеробную через неприметную дверцу, находившуюся под лестницей. Каждый раз, пробегая под ней, я ощущала холодок в животе, ведь всем известно, что проходить под лестницей – это дурная примета.

Вот и сегодня, пробежав на цыпочках под пыльными ступенями, затянутыми паутиной, я вошла в гардеробную и притаилась за дверцей открытого шкафа. Почти сразу же я поняла, что в комнате матери находится отец. Судя по всему, между ними происходила очередная бурная ссора, после которой отец обычно несколько дней не спускался в столовую, а мать запиралась в своей комнате, никого не желая видеть.

Их раздражённые голоса глухо доносились до меня через тонкую перегородку, но подобраться ближе я не рискнула, опасаясь выдать себя неосторожным движением. Всем в доме был известен буйный отцовский нрав, который он давал себе волю демонстрировать при малейших признаках неповиновения его приказам.

– Извольте зарубить себе на носу, что я не потерплю в своём доме кучу всякого сброда! – даже из своего укрытия я слышала, каким возмущением и яростью звенит его голос. – Я понимаю, что вы привыкли якшаться с отребьем, но, став моей женой, вам придётся усвоить правила поведения в достойном обществе. Даже если вам не привили эти правила с детства! Неужели жизнь вас ничему не научила?

– Не вам рассуждать о достойном обществе! – запальчиво выкрикнула мать в ответ на тираду отца. – Ваши скверные занятия отвратили от нашего дома всех людей в этой забытой богом дыре. Я нахожусь в полнейшей изоляции, не имея даже возможности общаться с людьми моего круга. А ведь в Лондоне я блистала! Наш дом в Хэмпстеде посещали представители лучших английских фамилий! Но вы увезли меня в этот забытый край, поселили в холодном полуразрушенном доме, а теперь хотите лишить даже малой толики радостей, которые я могу отыскать в своём положении вашей узницы. Иногда мне хочется закричать во весь голос, и чтобы от моего крика обрушился весь этот старый выморочный дом со всеми его чёртовыми тайнами. Или чтобы у меня выросли крылья, на которых я улечу из этого склепа вместе со стаей птиц!

Наступила пауза, но звенящий голос матери продолжал раздаваться у меня в голове, столько пронзительной тоски и печали было в её словах. Через несколько минут, наполненных тяжёлым молчанием, отец откашлялся и холодно произнёс:

– Прошу, избавьте меня от ваших больных фантазий. Они навеяны опиумными снадобьями, которые вы поглощаете в неумеренных количествах. Позволю себе напомнить, что вы потеряли возможность вращаться в высшем обществе Лондона исключительно по своей вине. К этому как раз и привело ваше нежелание следовать установленным правилам и традициям. Все эти годы я неукоснительно соблюдаю условия сделки, которая была предложена мне вашей покойной матушкой. И всё, чего я требую от вас, это всего лишь соблюдение своей части договорённости, не более того.

Голос отца, рассуждавшего про какую-то сделку (я не знала тогда значения этого слова), звучал до того холодно и безучастно, что у меня началась нервная дрожь. По-видимому, на мою мать эти рассуждения подействовали таким же образом, потому что истерическая экзальтация покинула её, уступив место привычной вялости и апатии. Тем не менее она не собиралась отступать и со свойственным ей упрямством попыталась оставить последнее слово за собой.

До меня донеслось судорожное всхлипывание, отчего моё сердце наполнилось острой жалостью и состраданием, а затем она произнесла:

– Несомненно, вы вправе требовать от меня соблюдения условий той чудовищной сделки, благодаря которой вы получили неограниченную власть надо мной. Но имейте в виду, и я заявляю это вам со всей серьёзностью – если вы не позволите мне изредка приглашать к чаю друзей, я найду способ покинуть этот дом. И тогда вы не сможете отыскать меня и вернуть обратно!

Решимость в голосе матери, казалось, напугала её саму. Судя по молчанию отца, он тоже не ожидал от неё ни такого неприкрытого противодействия, ни таких мрачных в своей неопределённости угроз. Я стояла в своём укрытии, оцепенев от ужаса и представляя себе стаю гигантских птиц, которые уносят с собой мою мать, оставляя меня совершенно одну.