Уолтер Кенни – Скрытые пружины (страница 48)

Открыв окна и позволив ветру вторгнуться в моё жилище, я, судорожно зевая, вскрываю кухонным ножом упаковку первой коробки. Коробка лёгкая, весит не больше пары килограммов. На ней чёрным маркером указана дата «1995 год». Год смерти родителей.

Несколько альбомов с фотографиями, файл из мутного полиэтилена с их школьными аттестатами и дипломом колледжа, который закончила моя мать по специальности «Визаж и парикмахерское искусство». На дне перекатывается хрустальный снежный шар и клубок шерсти невнятного цвета, изъеденный молью.

Без тени сожаления я перекладываю содержимое коробки в пластиковый мешок с остальным мусором. Туда же я отправляю саму коробку, предварительно разрезав её на несколько частей.

Вторая коробка намного тяжелее первой, при транспортировке у неё помялись углы, и один из них неряшливо заклеен скотчем. Никаких надписей на ней нет, кроме стёртого до нечитаемости штампа с номером ячейки в хранилище.

Я вскрываю коробку с зябким чувством, будто вторгаюсь в чужое прошлое. Тихонько смеюсь сама над собой, когда опускаю голову в её разверстое нутро и пытаюсь ощутить аромат яблочной пастилы, которой у бабули Фергюсон были забиты все кухонные шкафы. Аромат этот настолько сильно въелся в её дом, что даже в клинике витал над бабулиной койкой, забивая мерзкий больничный запах.

Коробка доверху заполнена её вещами, и мои глаза увлажняются, будто я увидела старых друзей. Бережно доставая из неё предметы, я расставляю их на полу, окружая себя ими и позволяя воспоминаниям свободно вальсировать по гостиной.

Вот нарядная мягкая кукла с маленьким ртом, похожим на земляничку. Она всегда уютно сидела у бабули на туалетном столике, предлагая каждому вошедшему радушные объятия и честный прямой взгляд пуговичных глаз. Иногда мне разрешалось брать её с собой в постель, и тогда я всю ночь спала на самом краешке, прижавшись к стене.

Лампа с вышитым вручную абажуром, небрежно упакованная в мятую бумагу. Она тоже стояла в бабулиной спальне, и когда её зажигали, на кровать падал круг тёплого солнечного света. На мгновение я увидела, как бабуля полусидит в постели и заплетает в косу свои всё ещё густые, несмотря на преклонный возраст, поседевшие волосы. Я родилась, когда ей было девяносто лет, и в детстве мне казалось, что бабуля Фергюсон всегда была такой – седой старушкой с прямой спиной.

Но фотографии, которые я достаю из коробки, говорят об обратном. Когда-то моя бабушка была настоящей красавицей – высокой, статной, с тщательно собранной в высокую причёску гривой густых волос. Качество фотографий оставляет желать лучшего, да и условия хранения для них явно неподходящие. Я никогда не видела их раньше, и сейчас историк во мне наслаждается этой замочной скважиной, позволяющей заглянуть в прошлое.

На многих фотографиях рядом с молодой бабулей Фергюсон стоит широкоплечий бравый мужчина с пышными усами, он бережно поддерживает её за руку. Скорее всего, это её первый муж, о котором я совсем ничего не знаю. Фотографий не так уж много, и я бережно откладываю их в сторону.

Коробка хранит в себе столько детских счастливых воспоминаний, что я забываю о времени, подолгу пристально всматриваясь в каждую вещицу. Резная шкатулка с принадлежностями для вышивания, книги с пожелтевшими страницами в истёртых переплётах, вышитые тонкой шёлковой нитью картины в деревянных рамках.

Сюжет одной из картин чем-то напоминает мне место моей профессиональной неудачи – злополучное поместье Хиддэн-мэнор, и от этого совпадения я зябко ёжусь, будто по комнате пронёсся сквозняк.

Бабуля Фергюсон терпеть не могла праздность. Я всегда видела её с вышивкой в руках или с толстой Библией в кожаном переплёте, из которой она выписывала цитаты. До самой смерти она сохранила и рассудок, и чёткое зрение, разве что ноги стали подводить, отчего ей пришлось прибегнуть к услугам приходящей работницы, милейшей миссис Келли. Втроём мы часто играли в немудрёные настольные игры, закусывая поражения яблочной пастилой и вслушиваясь в гул океана. Это было так давно.

Откуда-то из-под диванных подушек раздаётся телефонный звонок и я вздрагиваю от неожиданности, но вскоре забываю о нём и возвращаюсь к своим занятиям.

Просматривая стопку книг, на форзаце каждой из них я нахожу надпись, сделанную витиеватым бабулиным почерком: «Дебора Чарлин Фергюсон». По неизвестным причинам бабуля сохранила фамилию первого мужа и носила её всю свою долгую жизнь, вызывая этим обиду и недоумение у моего отца.

Солнечные лучи, пробравшиеся в гостиную через распахнутое окно, согрели обгорелый кожаный переплёт старинной Библии, и, когда я прикасаюсь к ней, мне кажется, будто книга всё ещё хранит тепло бабулиных рук.

Медная застёжка покрылась зеленоватой патиной, открыть её мешает небольшой залом. Нижний угол книги выгорел и почернел, будто Библию пытались сжечь. Сначала я откладываю книгу в сторону, но, подумав пару секунд, достаю из резной деревянной шкатулки небольшое шильце и аккуратно снимаю неподатливый крючок.

Библия датирована 1887 годом, страницы ломкие, переворачивать их приходится очень аккуратно. Для этой цели применяются специальные щипчики, но слабость мешает мне подняться в кабинет.

Внезапно страницы переворачиваются целым пластом и я вижу в книге зияющее прямоугольное отверстие. Оно заполнено конвертами. Некоторые из них лаконично подписаны: «Маргарет Шеннон Вордсворт», но совершенно непонятно, адресат это или отправитель. Мне неизвестен никто с таким именем, и любопытство заставляет меня вскрыть пухлый запечатанный конверт, несомненно, являющийся очередной замочной скважиной.

Перед уборкой я открыла настежь все окна, и теперь внезапно ворвавшийся в комнату порыв сквозняка беспардонно вырывает у меня из рук старое письмо, написанное на обычных листках из школьной тетради. Ветер расшвыривает их вокруг меня, заставляя подняться на ноги и закрыть дверь, ведущую в холл.

Вернувшись в гостиную, я медлю, прежде чем поднять разрозненные листки, и когда всё-таки читаю письмо, думаю о том, что не стоило потакать глупой сентиментальности. Эти коробки должны были сгореть дотла в пламени утилизационной печи, что и произошло бы, не вмешайся я в ход событий.

«…Не проходит и дня, чтобы мысли о жестокой расплате, которую я заслужила, не радовали меня своей справедливостью. Разуверившись во всём, что мне внушали с самого детства, теперь у меня лишь одна религия – возмездие. Оно настигает каждого, кто переступает черту; каждого, кто вершит чужие судьбы в угоду своим страстям.

Моя виновность не вызывает сомнений, не ропща, я всю жизнь несу её бремя. Потеряв всё, что было мне дорого, я не получила взамен ничего, кроме вечного покаяния.

Много лет назад я любила Ричарда Фергюсона, любила так сильно, что эта страсть сделала меня убийцей, таким же отвратительным, как тот, которого я видела в Сиднее перед самой войной. Лицо висельника, иссушённое ненавистью, было омерзительным, тошнотворно отталкивающим, но в тот момент я думала лишь о том, что о его преступлении стало известно, а о моём – нет. Теперь я понимаю, что единственная разница между нами – это то, что казнь настигла его быстро, а вот моя растянулась на годы.

Годы одиночества и потерь, длинная жизнь, когда я сама для себя стала и тюрьмой, и палачом.

Судьба справедливо наказала меня, отняв у меня то, за что я боролась с такой страстью, с такой уверенностью в своём праве забрать причитающееся мне. Ричард погиб весной одна тысяча девятьсот пятнадцатого, в битве при Ипре, погиб ещё более страшной смертью, чем Вирджиния Вордсворт, его первая несбывшаяся любовь.

Наша помолвка с Ричардом состоялась в год смерти королевы Виктории, и я согласилась терпеливо ждать несколько лет, пока он накопит достаточную сумму, чтобы переехать в Австралию, где множество британцев в те годы находили трудную, но, при должных усилиях, блистательную судьбу.

Я готова была ждать Ричарда сколько угодно, работая всё это время в чужих семьях и подчиняясь чужим правилам. Иногда это было совершеннейшей мукой, ведь меня воспитывали как богатую наследницу, а вовсе не как прислугу неопределённого статуса, которой, безусловно, являлись гувернантки и наставницы в Британии тех лет.

Каждый месяц унижений, каждое письмо приближали меня к будущему счастью. Только эта вера помогала мне держаться несломленной в те годы, ведь в целом свете у меня не было никого, кроме Ричарда.

Когда во время короткой встречи в тысяча девятьсот четвёртом году он сообщил мне, что глубоко сожалеет, но разрывает помолвку со мной из-за неких новых обстоятельств, мне стоило невероятных, нечеловеческих усилий сохранить выдержку и выведать у него правду.

Несомненно, Ричард испытывал сильнейшее чувство вины передо мной, именно благодаря этому он и позволил себе откровенно рассказать мне о той женщине, на которой обещал жениться много лет назад, до того, как встретил меня.

Вирджиния Вордсворт стала для меня олицетворением зла, ведь она собиралась похитить у меня то, что я считала своим. Желанного мужчину, обеспеченное будущее уважаемой хозяйки дома, рождённых от любимого человека детей.

Ничуть не оправдывая себя, всё же должна сказать, что чудовищная мысль об убийстве не сразу посетила меня. Скорее, виной этому причудливое стечение обстоятельств, благодаря которым это страшное намерение получило осуществление.